Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий

Игорек думал ровно тридцать секунд. Жажда карьеры победила осторожность.

– Готовь списки, Мордов. Я выбью вам повязки и удостоверения. Но помни: если вы устроите беспредел, я от вас открещусь.

– Безусловно, Игорь Ростиславович. Мы же комсомольцы – люди чести!

Я вышел из кабинета. Так‑так‑так… Ловушка захлопнулась. Мы получили легальную крышу. Теперь мы могли ходить по улицам толпой и бить морды на законных основаниях. Майор Смирнов будет доволен. Я создаю идеальную маскировку для своей банды.

Вечером мы вышли на первое дежурство.

Нас было пятеро. Я, Кабан, Шуруп и двое мотористов. На левых рукавах курток алели новенькие повязки. В карманах лежали нужные книжечки. Мы шли по проспекту широкой шеренгой. Плечом к плечу.

Осенний вечер был холодным. Фонари светили тусклым желтым светом. Люди спешили по домам. Они косились на нас. Сначала с опаской. Крепкие, бритоголовые парни в рабочих куртках всегда внушали страх. Но потом они видели повязки. И страх сменялся удивлением.

Мы патрулировали район.

Возле пивного ларька стояла кучка местных алкашей. Они громко матерились, бросали окурки на асфальт. Один из них, нетрезвый мужик в кепке, докопался до проходящей мимо женщины. Он дернул ее за рукав пальто.

– Слышь, краля! Одолжи рублик на опохмел!

Женщина испуганно отшатнулась.

Мы подошли вплотную. Я кивнул Кабану.

Серега шагнул вперед. Он молча, без замаха, сгреб алкаша за воротник пальто. Оторвал его от земли. Алкаш пискнул. Кепка слетела с его головы.

– Извиняйся, животное, – пробасил Кабан.

– Мужики… вы че… я ж просто… – заблеял пьяница, болтая ногами в воздухе.

– Извиняйся! – Кабан тряхнул его так, что у того клацнули зубы.

– П‑простите, гражданочка! Бес попутал!

Кабан разжал пальцы. Алкаш рухнул в лужу.

– А теперь собрали свои манатки и сдриснули отсюда, – мой голос был ледяным. – Чтобы я вас возле ларька больше не видел.

Алкаши сдуло ветром. Женщина с благодарностью посмотрела на нас.

– Спасибо вам, ребята. Вы из дружины?

– Экспериментальный оперативный отряд, – с гордостью выпалил Шуруп. У него грудь колесом ходила.

Мы пошли дальше.

В тот вечер мы разогнали еще две компании пьянчуг. Помогли старику донести тяжелую сумку до подъезда. Проводили до дома стайку девчонок из швейного училища. Девчонки строили глазки Кабану. Серега краснел и глупо улыбался.

Мы возвращались в общагу. Пацаны были прямо на взводе. Адреналин бурлил в крови. Они чувствовали себя героями – Робин Гудами советского разлива. Ими восхищались. Их боялись. У них была власть. И эта власть была легальной.

– Видал, Гендос, как тот хмырь в лужу сел? – гоготал моторист Леха. – А девчонки‑то, девчонки! Прямо кипятком писали!

Я шел молча. Курил. Я знал цену этому восторгу. Власть – это самый сильный наркотик. Сильнее водки и сильнее портвейна. Власть развращает. И сейчас мне нужно было использовать этот наркотик правильно.

Моя цель не состояла в том, чтобы воспитать тимуровцев. Тимуровцы не смогут противостоять уркам Баксана. Тимуровцев не примет под свое крыло цеховик Штерн. Мне нужны были волки. Волки в овечьей шкуре.

На следующий день я встретился со Светочкой. Мы шли по набережной Москвы‑реки. Ветер трепал ее темные волосы. Она куталась в легкий плащ. Я же обнимал ее за плечи, согревая.

– Гена, я так за тебя боюсь, – она подняла на меня свои огромные глаза. В них стояла тревога. – Весь Универмаг гудит. Говорят, ты теперь главный в какой‑то новой дружине. Что вы бандитов ловите. Это правда?

– Слухи преувеличивают, Светик, – я ласково поцеловал ее в холодный нос. – Мы просто гуляем по вечерам. Гоняем пьяниц. Помогаем бабушкам переходить дорогу. Ничего опасного. Многие нам даже спасибо говорят.

Она прижалась ко мне:

– Обещай, что не полезешь на рожон. Зоя Михайловна говорит, что в районе появились плохие люди. С ножами ходят.

Я вспомнил перекошенное лицо Баксана в подворотне. Вспомнил хруст его сустава.

– Не переживай, родная. Плохие люди нас боятся, а у нас всё под контролем.

Я врал ей. И мне было от этого тошно. Но я не мог сказать ей правду. Не мог рассказать про майора КГБ. Про Штерна. Про то, что я леплю из своих друзей уличную банду. Мой долг – защитить ее. Любой ценой. А для этого мне придется испачкать руки в дерьме по самые локти.

Прошла неделя.

Наши патрули стали регулярными. Район притих. Местная шпана предпочитала обходить нас стороной. Участковый Сидорчук при встрече довольно жал мне руку.

– Молодец, Мордов. Район чистый. Хоть сплю теперь спокойно.

Но вот я не спал спокойно. Баксан затаился. Он явно копил силы и изучал наши маршруты. Он по‑любому ждал удобного момента. А я ждал случая, чтобы сделать следующий шаг. Шаг за грань. Шаг в темноту.

И этот случай представился в пятницу вечером.

Погода окончательно испортилась. Лил холодный дождь. Мы шли вчетвером: я, Кабан, Михан и Шуруп. Мы свернули в темный переулок за кинотеатром «Космос». Фонари здесь традиционно были разбиты местными маргиналами.

Впереди, возле глухой кирпичной стены, мы услышали пьяный мат и звуки возни.

Мы ускорили шаг. Из темноты вынырнули две фигуры.

Один из них, высокий, грузный мужик в дорогом, но изрядно помятом драповом пальто, едва стоял на ногах. Он был пьян в стельку.

Второй, щуплый паренек в кепке, пытался вырваться из его захвата. Мужик в пальто мертвой хваткой вцепился в воротник паренька и тряс его, как грушу.

– С‑сука! Ты кого обсчитал⁈ – ревел мужик, брызгая слюной. – Да я тебя сгною! Ты знаешь, кто я такой⁈ Я весь ваш таксопарк куплю и продам! Верни сдачу, гнида!

Паренек, видимо, местный таксист, испуганно пищал:

– Дяденька, пусти! Какая сдача? Ты сам мне трешку сунул! Пусти, порвешь куртку!

Мы подошли ближе. Свет далекого фонаря упал на лицо мужика в пальто. Мясистое, красное. На пальцах блестели массивные золотые перстни. Я сразу срисовал типаж. Это был не простой работяга. Зажравшийся барыга, который перебрал в ресторане и решил покачать права перед простым водилой.

– Отпусти парня, дядя, – мой голос прозвучал сухо и резко.

Мужик обернулся. Мутный взгляд скользнул по нашим красным повязкам. Он презрительно скривил губы.

– О, комсомолия нарисовалась! Пошли вон, щенки! Не ваше собачье дело! Я тут с ворьем разбираюсь!

Он оттолкнул таксиста. Тот не стал ждать нового захвата в пьяные объятия. Развернулся и дал деру в темноту дворов.

Мужик покачнулся, сделал шаг в нашу сторону. Сунул руку в карман пальто.

– Я вас сейчас самих в милицию сдам, ушлепки! Я товарища Щелокова знаю!

Он вытащил руку. В пальцах блеснуло стекло. Это была нераспечатанная бутылка водки. Он перехватил ее за горлышко, намереваясь использовать как дубинку.

– Ну, кто первый? Подходи, сопляки! – он пьяно замахнулся.

Это была его фатальная ошибка.

Я даже не успел отдать приказ. Кабан сработал на рефлексах, которые я вколачивал в него весь месяц.

Серега не стал пятиться. Он резко сократил дистанцию. Ушел с линии замаха. Его правая рука, как поршень, влетела мужику в солнечное сплетение. Короткий, жесткий тычок.

Мужик крякнул. Бутылка выпала из ослабевших пальцев. Она ударилась об асфальт, но не разбилась, а покатилась в лужу. Кабан провёл подсечку. Барыга рухнул на спину с тяжелым, мясным стуком. Голова стукнулась о поребрик. Он обмяк. Храп разорвал тишину переулка. Нокаут.

Кабан отступил на шаг. Он тяжело дышал. Посмотрел на свои кулаки.

– Готов, – пробасил он. – Ишь, пугал он нас.

Мы подошли к лежащему. Мужик раскинул руки. Пальто распахнулось. Из внутреннего кармана пиджака наполовину высунулся толстый, туго набитый кожаный бумажник. Он привлекал внимание, как бельмо на глазу. Из него торчали красные десятирублевые и фиолетовые двадцатипятирублевые купюры. Пачка была толщиной в два пальца. Там лежала зарплата советского инженера за полгода.

Все уставились на этот бумажник. В переулке повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капли дождя стучат по лужам.