Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил

Подпись, номер, число. О том, зачем мы понадобились генералу, ни слова. Ни намека даже.

— В личное распоряжение, — повторил Лихарев вслух и постучал пальцем по листу. — Понимаете, что это значит? Это значит, что Мищенко вас затребовал поименно. Не сотню казаков вообще, а твою, Матвей Кузьмич. Не врача какого-нибудь, а вот его. Запомнил, стало быть, смотр.

— Выходит, запомнил, — сказал Стрижак. По голосу было слышно, что он не огорчен. Скорее наоборот.

— Тебе, вижу, нравится. — Лихарев глянул на него исподлобья. — Конечно. Застоялся ты тут, в камышах. А мне каково? Я на чем остаюсь? Лучшую сотню забирают. Полфронта у меня на твоих казаках держалось, если считать по делу, а не по спискам.

Он встал, прошелся по землянке.

— И доктора забирают, — продолжил он. — Вот это хуже всего. К тебе, Вадим Александрович, я, грешным делом, привык. Привык, что у меня люди с дырками в животе выживают. Что тиф не косит роты и раны стоят чистые. Другие отряды хоронят, а я в строй возвращаю.

— Лазарет остается, Антон Власьевич. И Ростовцев остается. Он теперь справится.

— Ростовцев твой неглуп, спору нет. Но он — не ты. — Лихарев махнул рукой и сел обратно. — Ладно. Приказ есть приказ, через голову не прыгнешь. Отписал бы я Куропаткину, что доктор мне самому нужен, да кто меня спросит. Бумага генеральская, из полевого штаба. Тут не поспоришь, тут исполняют.

Он помолчал, глядя на предписание, потом заговорил более-менее спокойным тоном.

— Любопытно, зачем вы им. Мищенко — кавалерия. Вся конница правого фланга под ним. И вот он стягивает к себе сотни отовсюду, даже из такой дыры, как наша. Значит, конный кулак собирают, и большой. А раз большой, значит, дело затевается серьезное. Я так понимаю: готовят наступление. Ударят конницей в стык, следом пехота, и попробуют наконец продавить японца. Может, и пора. А может… Знаете, чем это кончается, когда конницу пускают в лоб на окопы?

— Догадываюсь, — сказал я.

— Вот и я догадываюсь. Сгноят вас там, Вадим Александрович. Бросят лаву на пулеметы, положат половину, а вы со своим скальпелем будете по снегу ползать от одного к другому. — Он поморщился. — Прости, Матвей Кузьмич, каркаю. Может, и обойдется.

— Бог не выдаст, — сказал Стрижак равнодушно. — Не казачье это дело, помирать раньше времени.

Я слушал и молчал. Лихарев рассуждал как окопный офицер, и по-своему логично. Но тут другая картина. Конницу не собирают в кулак для удара в лоб, для этого есть пехота и артиллерия. Лошадь против окопа с проволокой не пойдет. Конную массу копят для одного: чтобы бросить ее в обход, в глубину, по тылам. Дороги, мосты, склады, станции. Налететь, сжечь, взорвать и уйти раньше, чем противник развернется. Рейд.

Вслух я ничего этого не сказал. Догадки при себе держать полезнее, целее будешь.

— Когда выступать? — спросил Стрижак.

— Написано «немедленно». Значит, завтра затемно, раньше не соберетесь. Сегодня перековка, вьюки, довольствие.

Лихарев поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Все, господа. Времени у вас сутки, и я бы на вашем месте не тратил его на разговоры.

Остаток дня ушел на передачу хозяйства.

Ростовцев выслушал новость молча. Неделю назад он бы, пожалуй, обрадовался: вся медицина отряда переходит к нему. Теперь лицо счастливым не было. Понимал, что именно на него переходит.

— Уголь жгите, как жгли, — объяснял я, — запас держите фунтов двадцать, не меньше. Теперь главное.

Я открыл свой ящик с посевами.

— Оставляю вам все это. С собой забираю только высушенные образцы. Как выращивать и применять, помните.

Ростовцев только кивал.

Да, высушенные образцы поедут со мной. Кто знает, что случится дальше. Туда же, во вьюк, пошла зеленки, мешочек угля, шовный шелк, кетгут, хлороформ, кокаин, шприцы и прочее, весь мой хирургический набор. Инструменты я переложил ветошью и упаковал так, чтобы не гремели и не побились.

Дыхательные мешки я оставил в лазарете. Хотел взять хоть один и передумал. Резина на здешнем морозе дубеет и трескается, в седельном вьюке мешок побьется за первый же переход. Да и не для рейда эта вещь: она для операционной, для стола, для помощника рядом. Там, куда мы шли, если у человека остановилось дыхание, то, вероятно, это уже все.

— Берегите их, — сказал я Ростовцеву. — Второго завода «Треугольник» тут поблизости нет.

— Сберегу. — Он помялся, потом все-таки сказал: — Вадим Александрович. Я хотел… В общем, спасибо. Я сюда ехал учить, а вышло наоборот. Постараюсь не испортить то, что вы тут поставили.

— Не старайтесь не испортить. Старайтесь сделать лучше, это надежнее работает.

Он грустно улыбнулся.

Вечером зашел проститься Воздвиженский. Принес флягу с коньяком, мы выпили по глотку.

— Завидую, — сказал он. — Честное слово, завидую. У Мищенко вся конная артиллерия сейчас, забайкальские батареи, поговаривают. Настоящее дело будет. А я тут сиди да жди, пока японец в проволоке запутается.

— Тут уже ничего не поделаешь.

— Да. — Он спрятал флягу. — Возвращайтесь, доктор. С вами тут не скучно было.

Кузьма Лукич прощался последним, уже у коней. Долгих слов у него не нашлось, да я их и не ждал. Он проверил, как увязаны мои вьюки, подтянул ремень, который и без него держал, и сказал только:

— Вы там, ваше благородие, поперек пуль не становитесь. Ваше дело после пуль начинается, а не до.

— Постараюсь, Лукич. Ты тут Ростовцева придерживай, если понесет.

— Не понесет. Обтесался. — Он подумал и добавил: — Хороший из него врач выходит…

Выступили затемно, часа за два до рассвета.

Сотня вытянулась по дороге длинной темной лентой. Сто с лишним всадников, вьючные лошади с овсом и сухарями. Все перекованы на зимние подковы с шипами, и теперь копыта не скользили по обледенелой дороге, а вгрызались в нее с хрустом. Казаки сидели в седлах по-хозяйски, одетые тепло. Стрижак свое войско в дорогу собрал так, что придраться было не к чему.

Лихарев вышел проводить. Стоял у ворот, засунув руки в рукава, смотрел, как сотня проходит мимо. Мне на прощание сказал коротко:

— Вернешься — приму. Место твое тут никто не займет. Все, езжай.

Дорога пошла на северо-восток, прочь от залива, от камышей, от нашей соленой грязи. Грязь, кстати, не так давно кончилась. Вместо нее началась зима, настоящая, маньчжурская, о которой меня когда-то предупреждали.

Ветер тут был как наждак. Он шел с севера, сухой, колючий, и драл любой открытый кусок кожи. Снега лежало немного, его сдувало с промерзшей земли и несло понизу белыми змеями, через дорогу, между конских ног. Лошади заиндевели с головы до хвоста, у морд висели сосульки от дыхания. У казаков усы и брови стояли белые, ледяные, и все лица до глаз были замотаны башлыками.

Я в первый же переход понял, что мороз на марше — противник посерьезнее хунхузов, и объявил Стрижаку свои правила. На каждом привале десятникам осматривать людей: щеки, носы, уши. Белое пятно на коже — отогревать, снегом не тереть, им только кожу сдерешь. Ноги переобувать, портянки перематывать сухим концом, кто поленится, тот без пальцев останется. Не пить водку на морозе в седле: тепло от нее короткое и обманное, а замерзают с ней быстрее.

— Слыхали, черти? — гаркнул Стрижак сотне. — Доктора слушать, как меня! У кого нос отвалится, тому я второй не пришью, и он не пришьет!

Казаки смеялись, но правила соблюдали. Народ они были тертый, забайкальцев среди них хватало, и что такое зимняя дорога, понимали без лекций. За три перехода проблемы были только у двоих: у одного прихватило щеку, появилось белое пятно с пятак, отогрели вовремя, у второго замерз палец на ноге, первая степень, пузырей нет. Оба остались в строю. Для такой дороги — почти ничего.

Мороз, между прочим, воевал не только с людьми. На первой же ночевке казаки разобрали винтовки и стали протирать затворы насухо, от смазки. Я спросил зачем. Оказалось, ружейное масло на таком холоде густеет в мазь, и затвор к утру можно не открыть. Смажешь щедро, останешься с дубиной вместо винтовки. Забайкальцы это знали с дому и учили остальных. Я взял себе на заметку: с кольтом та же история, протер и его.