Командир. Трилогия (СИ) - Дорин Михаил

– Что вы этим хотите сказать?

Вилор скривил лицо и отвернулся к окну. Как раз мы притормозили, чтобы дать проехать колонне грузовиков.

– Порода у вас заметная, товарищ Михайлов, – произнёс Вилор.

– Вы так о собаках будете говорить, гражданин Руднев. Чтобы вы там себе не надумали, я своей фамилией горжусь.

– И семьёй тоже? – ехидно улыбнулся особист. – Каково это быть сыном человека, который угнетал крестьян, заставляя работать по колено в воде на соледобыче? Три села горбатились на вашу фамилию, а потом вашей семье всё простили за борьбу с басмачами. Такой вы семьёй гордитесь?

Знать бы ещё эту семью. Но то, что настоящий Михайлов был не из простых крестьян теперь уже очевидно.

Но почему‑то в памяти предыдущего Михайлова нет ничего плохого ни об отце, ни о матери, ни вообще о ком‑то из родных. Как будто он один остался носителем фамилии Михайлов.

– Да, я своей семьёй горжусь. А что с вашей семьёй? – уточнил я.

Руднев зыркнул на меня, но с ответом не торопился. Машина вновь стронулась с места и поехала уже гораздо быстрее.

– Ничего. У меня нет никого, – ответил Вилор и вновь уставился в окно.

Больше в дороге он не разговаривал.

Прошло полчаса, прежде чем мы въехали в небольшой городок.

Проехав несколько домов, машина свернула с тёмной улицы. Следом мы повернули во двор какого‑то двухэтажного здания из красного кирпича. Несмотря на отсутствие должного освещения, я смог разглядеть, что это за строение.

Похоже на бывшую школу, которая сейчас была затянута маскировочными сетями. А окна на всех этажах были заколочены крест‑накрест. Сам же двор был заставлен «полуторками» и другими видами автотранспорта. Было даже два штабных автобуса на базе грузовых ЗИС‑5.

«Эмка» подъехала к входу в какой‑то подвал и остановилась, скрипнув тормозами.

– Выходи, – произнёс Руднев и первым вышел из машины.

Стоило мне захлопнуть за собой дверь машины, как сразу же столкнулся лицом к лицу с часовым, который стоял на охране. Тот даже и бровью не повёл, а продолжил стоять как на «часах» под Спасской башней.

– Не задерживаемся, – буркнул Вилор и показал мне пройти внутрь.

На первом этаже жизнь штаба бурно кипела даже в столь позднее время.

В первых помещениях приглушённо стрекотали пишущие машинки и гудели голоса телефонисток.

Чем дальше мы шли по коридору, тем гул всё нарастал. Из кабинета в кабинет перебегали люди с бумагами и срочными телеграммами. Все в поту и с красными от недосыпа глазами. Многие были похожи на енотов, настолько выделялись мешки у них под глазами.

Я проходил мимо одного из кабинетов, как вдруг со мной столкнул знакомый мне человек.

– О! Ты чего тут делаешь, лейтенант? – спросил он, протягивая мне руку.

Я быстро поздоровался с ним. Это был майор Захаров, инспектор по воздушно‑стрелковой службе, который приезжал в наш полк ставить задачу для налёта на Духовщину.

– Не спится, товарищ майор, – ответил я.

– Ага. Или не дают поспать, – с укором взглянул он на Руднева.

– Не задерживайте нас. Мы спешим, – сказал Вилор.

Я попрощался с Захаровым, и мы с Рудневым пошли дальше по коридору. Но пройдя несколько шагов, он показал мне свернуть влево. Мы свернули в узкий боковой коридор, который вёл к обшарпанной бетонной лестнице. Она в свою очередь вела вниз.

С каждым шагом в подвал сырость усиливалась. Редкие лампочки тускло горели в плафонах. Но ещё больше пахло продуктами жизнедеятельности мышей.

– Воздух спёртый.

– Это же подвал. Тут без крыс не обойтись, – ответил Руднев.

Через минуту мы свернули в небольшое помещение, где стоял небольшой стол.

– Доброй ночи, Вилор Владимирович, – поприветствовал Руднева дежурный в звании сержанта госбезопасности.

– Сиди. Оформи нас, – сказал Вилор.

Сержант присел и сразу же включил тусклую лампу с зелёным абажуром и придвинул толстый журнал.

Руднев повернулся ко мне и подошёл ближе.

– Вам необходимо сдать оружие. Сами понимаете, на объектах НКВД действуют строгие правила.

– Разумеется, – ответил я, расстегнул кобуру, достал свой ТТ и положил перед сержантом госбезопасности.

Дежурный убрал пистолет в металлический сейф, сделал отметку в журнале и протянул мне номерок.

– Теперь подождите. Я доложу о вас, – сказал сержант и снял трубку телефонного аппарата.

Он быстро связался с кабинетом и спросил разрешение нам войти.

– Есть, товарищ начальник особого отдела, – произнёс сержант госбезопасности и положил трубку. – Вы можете проходить. Но только один.

И в этот момент он смотрел не на Вилора, а на меня.

– Прошу вас, товарищ лейтенант, – показал дежурный на дверь.

Как‑то уж совсем неожиданно. По лицу Вилора тоже не скажешь, что он удивлён.

– Жду вас здесь, Андрей Николаевич, – сказал он и присел на стул у стены в узком коридоре.

Я нажал на латунную ручку, распахивая дверь, и сделал шаг внутрь.

Помещение было освещённой плохо. Единственным источником света была большая лампа на столе у дальней стены.

У дверей стояли двое красноармейцев с винтовками Мосина и не сводили глаз со стола.

Там сидел Павел Васильевич Совин. Старший лейтенант госбезопасности. Он махнул мне, чтобы я подошёл к столу ближе. Сам же он прижал к уху тяжёлую эбонитовую трубку телефонного аппарата и молча кивал.

– Да, именно так, – громко сказал Совин своему собеседнику по телефону.

Рядом с ним стоял невысокого роста парнишка в очках с петлицами ефрейтора и внимательно разглядывал имущество, разложенное на столе.

Я сделал пару шагов вперёд и остановился, поравнявшись с ещё одним человеком в этой комнате. Он сидел на стуле напротив Совина.

– Да, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга. Сейчас находится у меня. Да, удовлетворили просьбу. Нужный человек прибыл.

В этот момент я начал понимать, что происходит. На столе перед особистом дивизии лежали непростые предметы. Это были личные вещи немецкого лётчика.

Совин поочерёдно перебирал солдатскую книжку Зольдбух, рассматривал Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. А ещё внимательно разглядывал личный номер и наколенный планшет этого немецкого пилота, который сидел перед Совиным.

Он совершенно не походил на какого‑то «арийского воина», которыми пыталась представить своих пилотов пропаганда Третьего рейха. Это был худощавый, сутуловатый молодой человек. На вид лет 28–30. Среднего роста. У него было бледное, серьёзное лицо с резкими чертами, высокий лоб с залысиной и тёмные, зачёсанные назад волосы.

Он больше напоминал молодого учёного или священника, чем пилота Люфтваффе.

На нём не было кожаной лётной куртки. Он сидел перед Совиным в серой рубашке, испачканной сажей и глиной. Однако, держался этот немец неестественно прямо.

– Понял. Немедленно отправить к вам. Сделаем, – сказал Совин.

Старший лейтенант госбезопасности медленно положил трубку на рычаги, достал из кармана платок и вытер со лба пот, который выступил в процессе разговора.

Видимо, Павел Васильевич сейчас разговаривал с самим товарищем Абакумовым – начальником Управления особых отделов НКВД Советского Союза.

Совин выдохнул, и посмотрел на меня.

– С тобой хочет поговорить. Познакомься, Андрей. Господин оберст Вернер Мёльдерс.

Сказать, что я обалдел, ничего не сказать.

Но уж слишком невероятное должно было быть совпадение, чтобы вот так передо мной сейчас сидел тот самый Вернер Мёльдерс.

Его также знали по прозвищу «Папочка». Именно так его прозвали подчинённые. Он фанатично заботился о своих лётчиках, лично вводил новичков в бой, оберегал их и учил тактике, запрещая бездумно рисковать ради личного счёта.

– А что он тут делает? – спросил я у Совина.

– Ну… пока что сидит. Но скоро его увезут в Москву. А пока он сильно захотел поговорить с тем лётчиком, который его сбил. Говорит, это для него очень важно. Начальство сверху, после моего доклада, сказало тебя доставить. Так что общайся, – развёл руками Павел Васильевич.