Польский поход (СИ) - Смирнов Роман

— В-2?

— В-2. Дизель, пятьсот лошадей. Лучший танковый мотор в мире. Немцы на бензине, мы на солярке. Солярка не горит от пули, бензин горит. Это жизни экипажей.

— Проблемы с двигателем?

— Есть. Ресурс пока сто пятьдесят часов. Нужно триста. Работаем. Проблема в поршневых кольцах, изнашиваются быстрее, чем рассчитывали. К лету обещают решить.

— Максимальная скорость?

— На ровном участке разогнали до пятидесяти четырёх. Паспорт пятьдесят пять, почти дотянули. Но это по снегу. По грунту будет больше.

— Броня?

— Обстреляли из сорокапятки с пятисот метров. Лоб держит. Борт держит под углом. Прямое попадание в борт под девяносто градусов — пробитие. Но кто стреляет под девяносто градусов?

— Немцы.

Кошкин помолчал.

— Немецкая тридцатисемимиллиметровая не пробьёт. Ни лоб, ни борт. Пятидесятимиллиметровая, которая у них в разработке, пробьёт борт с трёхсот метров. Лоб — нет.

— Откуда знаете про пятидесятимиллиметровую?

— Разведка. Тевосян передал отчёт в декабре.

Тевосян кивнул.

— Коробка?

Кошкин помолчал. Пальцы тронули край папки. Нервный жест.

— Стоит. Работает. Первая машина прошла пятьдесят километров, переключения штатные. Вторая тридцать два, замечаний нет.

— Но?

— Но ресурс.

Кошкин положил на стол ещё один лист. График, кривые, цифры.

— Паспортный ресурс коробки — пятьсот километров. Это честная цифра, мы не завышали. Но пятьсот — это среднее. Одна машина триста, другая семьсот. Разброс из-за шестерён.

— Качество литья?

— Качество литья плавает. Мариуполь льёт как умеет, а умеет не очень. Один зуб недокалён — шестерня живёт вдвое меньше. Два зуба — втрое. Мы проверяем каждую шестерню на стенде, но стенд не ловит всё.

— Станки решат?

— Решат. «Пфаутер» режет с точностью до сотых миллиметра. Ресурс вырастет до полутора тысяч сразу. Может, до двух. Но станки встанут не раньше марта. Монтаж, наладка, обучение операторов. До марта работаем на литых шестернях.

Сергей записал: «Янв. 2 маш. Март 15–18. Май 40–45. Коробка — проблема до марта».

— Ф-34?

— Грабин прислал два образца. — Кошкин достал ещё одну фотографию. Орудие на станке, рядом человек для масштаба. — Испытали на стенде. Баллистика та же, что у Л-11: начальная скорость шестьсот шестьдесят два метра в секунду, бронепробиваемость сорок миллиметров на пятьсот метров.

— В чём разница?

— Казённик компактнее на одиннадцать сантиметров. Заряжающему легче работать, локтями не бьётся. И откат короче, меньше нагрузка на погон башни.

— Переход когда?

— С двадцатой машины. Это март.

— Двадцатая машина с новым орудием. Хорошо.

Кошкин закрыл папку. Смотрел на Сергея, ждал. Знал, что разговор не закончен.

— Михаил Ильич. Одно условие.

— Слушаю.

— Обследование раз в три месяца. Следующее в апреле. Не в Харькове, здесь. Кремлёвская больница. Я дам направление.

Кошкин нахмурился.

— Товарищ Сталин, у меня нет времени на больницы. Машина…

— Машина подождёт три дня. Вы — нет.

Пауза. Кошкин смотрел на него, пытался понять. Почему Сталин заботится о здоровье конструктора? Почему требует обследований? Что знает такого, чего не знает сам Кошкин?

— Я видел ваши глаза, — сказал Сергей. — И ваши руки. И цвет вашего лица. Вы болеете, Михаил Ильич. Не простудой. Чем-то серьёзнее. Флюорография показывает лёгкие, но не показывает всего.

Кошкин молчал.

— Вы нужны живым. Танк без вас достроят. Но следующий танк без вас не сделают. И следующий за ним. Вы — не инженер. Вы — школа. Умрёте — школа умрёт.

Кошкин кивнул медленно. Не спорил. Может быть, сам чувствовал то, что Сергей видел.

— Понял.

— Апрель. Кремлёвская больница. Полное обследование. Если найдут что-то — лечиться. Не работать, лечиться. Танк подождёт.

— Понял.

— Новая коробка где?

Кошкин встрепенулся. Переключился мгновенно, как будто разговора о здоровье не было.

— Эскизный проект готов.

Глаза стали ярче, голос твёрже. Про машину он мог говорить часами. Про машину он забывал о болезни, об усталости, обо всём.

— Шесть передач вместо четырёх. Геометрия зацепления другая: скользящее, не ударное. Рычаг с демпфером для плавности. Синхронизаторов нет, слишком сложно для серии, да и металла нужного нет. Но переключение мягче. Бить кулаком не придётся.

— Ресурс?

— Проектный — три тысячи километров. Если с «Пфаутером» — пять тысяч. Это уже серьёзно.

— Когда образец?

— Если станки встанут в марте, образец к июню. Испытания летом. Серия к зиме.

— График держится?

— Пока держится. Но люди устали. Работаем в две смены, иногда в три. Выходных не было с октября.

— Выходные будут. Я поговорю с Тевосяном.

Тевосян, который слушал молча, кивнул.

— Организуем ротацию. Раз в две недели — выходной для всего КБ. По очереди, чтобы работа не стояла.

Кошкин посмотрел на него с удивлением. Выходные? В разгар работы? Неслыханно.

— Михаил Ильич, — сказал Сергей. — Уставший инженер делает ошибки. Ошибка в чертеже — брак в машине. Брак в машине — мёртвый экипаж. Выходные — это не роскошь. Это часть работы.

Кошкин кивнул. Понял. Или сделал вид, что понял.

Тевосян застегнул портфель, поднялся.

— Ещё одно, — сказал Сергей. — По линии наркомата. Мариуполь. Директору передайте лично: качество литья важнее количества. Корпус с трещиной — это танк, который не дошёл до боя. Это экипаж, который погиб, не успев выстрелить. Пусть даст двенадцать хороших корпусов в месяц, а не пятнадцать с дефектами.

Тевосян кивнул.

— И второе. Харькову два инженера-наладчика из Ленинграда, с опытом на немецких зуборезных. Когда станки придут, на освоение не больше двух недель. Каждый лишний день — это танки, которых нет.

— Сделаю. Людей подберу из Кировского завода. Там работали с «Пфаутером» до войны.

Вышел. Шаги в приёмной, голос Поскрёбышева. Тевосян знал порядок: не задерживаться, не прощаться длинно. Дело сделано — уходи.

Кошкин задержался, собирал бумаги. Руки двигались медленно, устало. Фотографии, графики, листки с цифрами. Вся его жизнь на четырёх листах.

— Михаил Ильич.

Кошкин поднял голову.

— Триста машин к концу года. Это минимум. Но не в ущерб людям. Если Саенко или Гринберг скажут, что нужен выходной, давайте. Если сами будете падать — тоже. Мёртвые конструкторы танков не делают.

— Понял.

— И ещё. Весной, когда сойдёт снег. Пробег Харьков — Москва. На серийной машине. Покажете, что танк готов.

Кошкин вздрогнул. Глаза загорелись. Это была его мечта — провести машину от завода до Кремля, показать всем, что она работает.

— Пробег?

— Пробег. Семьсот километров своим ходом. По дорогам, по бездорожью, через реки. Если машина дойдёт — значит, коробка работает, ходовая работает, двигатель работает. Если не дойдёт — будем знать, что чинить.

— Когда?

— Март. Конец марта, когда дороги подсохнут. Две машины, основная и резервная. Сопровождение, ремонтная летучка, запчасти.

— Дойдёт, — сказал Кошкин. Голос твёрдый, без сомнений. — Я сам поведу.

— Нет.

Кошкин замер.

— Нет. Вы поедете в кабине сопровождения. За рычагами — механик-водитель из экипажа. Дьяченко или кто там у вас лучший. Вы нужны живым, а не героем.

— Но…

— Михаил Ильич. Я знаю, что вы хотите сами. Знаю, что машина — ваша. Но если что-то случится в дороге, вы должны быть рядом, а не под бронёй. Должны видеть, анализировать, записывать. Механик ведёт, вы думаете. Так будет правильно.

Кошкин помолчал. Потом кивнул, неохотно.

— Понял.

— И ещё. Никаких переправ вброд. Если река — мост или понтон. Никаких ледяных ванн. Договорились?

Кошкин посмотрел на него странно. Откуда Сталин знает про ледяные ванны? Откуда знает, что конструктор может полезть в воду вместе с машиной?

— Договорились.

Он вышел. Шаги в приёмной, голоса, хлопок двери. Потом тишина.