Я кивнул.
– Принимаю.
– Воронов. – Он наклонился вперёд. – Если этот ваш канал – правда, и вы будете его раскрывать – будьте очень осторожны. В нашем круге есть люди с большими связями. Не только в Ленинграде. В Москве – тоже. Они умеют убирать препятствия.
– Мне это уже говорили.
– Тогда вы знаете.
– Знаю.
Мы сидели до десяти. Фельдман рассказал ещё – про круг в общих чертах, как организован, через какие квартиры собираются, кто куда идёт. Я не перебивал. Записывал в памяти – не на бумаге, как с Бобой.
К десяти он сказал:
– Я устал. И – вам пора.
– Иосиф.
– Что?
– Я не вернусь к вам с обыском. Я не сдам вас Савицкому. Это – обещаю.
– Я знаю.
– Откуда знаете?
– Потому что вы пришли один и ушли бы один. Если бы хотели сдать – пришли бы с группой. У вас другая работа.
Я кивнул.
– Прощайте.
– До свидания. – Он усмехнулся. – Возможно, ещё встретимся.
– Возможно.
Я надел пальто. У двери остановился.
– Иосиф.
– Да?
– Если что‑то узнаете про Потапова – про то, что он нашёл в документах, что‑нибудь конкретное, – скажите Бобе. Он мне передаст.
– Бобе?
– Аркадию Леонидовичу. Из Лавки писателей.
Фельдман посмотрел на меня.
– Я его знаю.
– Знаю, что вы его знаете.
Он медленно кивнул.
– Хорошо. Если узнаю – скажу.
– Спасибо.
Я вышел.
На улице было холодно – за вечер ещё подморозило. Я шёл к метро по тёмной Четвёртой линии. Дома спали – окна гасли одно за другим, к одиннадцати ленинградцы уходили спать.
Я думал о Фельдмане. Он сказал больше, чем я ожидал. Не из‑за угрозы – добровольно. Потому что хотел отделить себя от этого канала с иконами. Он переводчик, не вор. Он самиздатчик, не предатель культуры. Он провёл черту между собой и Гинзбургом – и на эту черту ставил всё, что мог сказать.
Но он не назвал ни одного имени из внутреннего круга. Кроме Гинзбурга, которого я уже знал.
Это значило – внутренний круг крепкий. Его не пробить через Фельдмана. Нужен другой ход.
В метро я ехал стоя, держался за поручень. Думал. Завтра – снова Савицкий. Среда – Боба. Что ему сказать про Фельдмана?
Скажу – что встретился. Что знаю про круг общую структуру. Что Фельдман подтвердил гипотезу о канале. Имени Алексеева пока не упомяну – Боба сам сообщит, что подтвердил. Это его ход.
К полуночи я был в гостинице.
Утром во вторник – снова с Савицким. Музей‑квартира Блока, улица Декабристов. Опросы. Сторож, хранитель экспозиции, научные сотрудники.
Тут – другая история, чем в музее атеизма. Сторож спал в ту ночь, когда пропало письмо, но это – обычное дело. Хранитель проверял фонды – ничего не пропало. Письмо обнаружили только через две недели – научный сотрудник готовил выставку, открыл папку, листа не оказалось.
Меня поразило – как тонко работали. Не унесли всю папку. Не унесли ценнейшее. Взяли – конкретно один лист, обрывок переписки Блока с одной из его адресанток. Не самой известной. Но – настоящий автограф, специалист определит.
Это говорило о двух вещах. Первое – у вора был доступ к фондам, он знал, где что лежит, мог ориентироваться. Второе – у него был заказ. «Достать письмо такой‑то к Блоку, осенний период такого‑то года». Точечный заказ – точечная работа.
В музее я сидел в углу и думал – кто же мог дать такой заказ? Это должен быть человек, который знает фонды Блоковского музея в подробностях. Специалист. Литературовед. Возможно, бывший сотрудник.
Алексеев был эрмитажный, не литературный. Но – может быть, есть и ещё посредники, по другим направлениям.
Савицкий заметил, что я задумался. Ничего не сказал.
К пяти мы закончили. Поехали в Управление – оформить протоколы.
В Управлении я работал до семи. Савицкий остался дольше – у него были свои бумаги. Я попрощался, поехал в гостиницу.
Зорин уже был – пришёл с работы, читал газету. Поздоровался, я ответил.
– Алексей, – сказал он. – Слышал по радио – войска в Афганистан вошли. Ну, ввели. Да? Не слышал?
Я посмотрел на него. Сегодня – двадцать пятое декабря. По плану в моей памяти – ввод войск был ночью с двадцать пятого на двадцать шестое. Значит – Зорин услышал по новостям.
– Не слышал, – сказал я. – В Управлении сидел.
– Дворцовая столица в Кабуле. Какая‑то операция. Спецназ.
– Значит, было.
– Войска идут на помощь афганскому правительству. Так передали.
Я кивнул. Сел на свою кровать. Молчал.
«На помощь афганскому правительству». Я знал – это будет десять лет войны. Я знал – пятнадцать тысяч погибших советских солдат и офицеров. Я знал – поломанные жизни, инвалиды, посттравматика, которая будет тянуться до тридцатых годов. Я знал – закат Советского Союза начинается именно сейчас, с этого декабря.
Я знал. Я не мог сказать.
Зорин читал дальше газету – спокойно, привычно. Для него это было – обычное сообщение. Помощь братскому народу. Ничего страшного.
Я лёг. Не раздеваясь – просто лёг. Смотрел в потолок.
– Вы как‑то сразу замолчали, – сказал Зорин.
– Устал.
– Понятно.
Он погасил свою лампу. Стало тихо.
Я закрыл глаза. Спать не хотелось. В голове крутилось: Афганистан, Фельдман, Гинзбург, Потапов, Маша, Ирина, Краснозаводск.
Слишком много всего.
В среду утром в Управлении Савицкий зашёл ко мне в кабинет – я сидел один, оформлял протоколы.
Он сел напротив. Не за свой стол, в переговорной. Молчал минуту.
– Воронов.
– Да?
– Слышал?
– Слышал.
– Брат у меня в десантуре.
Я посмотрел на него. Он смотрел в стол.
– Молодой?
– Двадцать. Только что присягу принял. Сейчас – где‑то в Туркестане, на учениях, как нам сказали в семье. Через мать узнал. Она звонила вчера ночью.
Я молчал.
– Туда пошлют? – спросил он.
– Не знаю.
– Я думаю – пошлют. Десантуру всегда первыми.
– Возможно.
– Воронов, – он поднял глаза. – У тебя есть младшие братья?
– Нет. – Я подумал. Алексей Воронов – у которого я в теле – был один в семье. Я это узнал из его документов. – Я один.
– Тебе легче.
– Не знаю, легче ли. Но – да, у меня нет такого страха.
Он кивнул. Закурил.
– Я никогда не думал, что мы – куда‑то пошлём войска. Серьёзно. После Чехословакии – думал, всё. Больше не будет. Чтобы не повторять Венгрию, Прагу.
– Думали так.
– А тут – Афганистан. – Он потёр лицо. – Что они там, к чёрту, делают, эти наши генералы? Кому это надо?
Я молчал. Что я мог сказать? Что им это надо как имитация силы, что это закроется бесславно через десять лет, что страна не выживет в этой войне – последней в советской эпохе?
Не мог.
– Не знаю, – сказал я. – Думаю, что это не на пользу.
– Не на пользу – точно. Но они сделали.
Мы сидели.
– Воронов.
– Да?
– Если будет совсем плохо – если брата пошлют и что‑нибудь случится – я возьму отпуск. По семейным. Тебе придётся работать без меня. Будь готов.
– Буду готов.
– Хорошо.
Он встал, ушёл к своему столу. Сел, уткнулся в бумаги.
Я сидел, смотрел на него через дверь. Он работал – но я видел, что не сосредоточен. Просто ходил рукой по бумаге.
Я подумал – это и есть. Это и есть начало того, что я знаю как Афганскую войну. Не сводки, не цифры – конкретный человек, у которого брат в десантуре. И – таких людей сейчас по всей стране тысячи, миллионы. Все будут жить эти десять лет, ждать писем, телеграмм, и – иногда – гробов.
Я не мог сказать им. Я смотрел в их глаза и молчал.
В шесть я был у Бобы.
Лавка ещё работала – двое посетителей перебирали книги в углу. Боба сидел за своим столом, читал. Увидел меня, кивнул на подсобку. Я прошёл туда, ждал.
Через десять минут он закрыл лавку, пришёл. Сел напротив.
– Чай?
– Чай.
Он включил самовар. Молчал, пока тот закипал. Потом разлил.
– Алексей.
– Да?
– У меня для вас два сообщения. Первое – про человека из Эрмитажа, который вы упомянули в нашем разговоре. Алексеев Павел Иванович.
