Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

Подходили мы с предельной осторожностью. Парней решили оставить в лесу, примерно в пятнадцати минутах ходьбы от околицы. Место для лежки выбрали надежное – густой, почти непролазный еловый молодняк, плотной стеной скрывавший их от любых случайных глаз. Приказали сидеть тихо и ждать, пока мы с Лизой сходим на разведку.

Пес, умная псина, сразу почуяв, что его с собой не берут, только тяжело, по‑человечьи вздохнул и послушно лег мордой на лапы рядом с Максимкой. Лиза была абсолютно права: заявляться в оккупированную деревню с крупной собакой – верный способ привлечь беду. В селах собаки нынче стали редкостью, немцы да полицаи их первыми перебили, чтобы по ночам не брехали на патрули.

Двинулись вдвоем. Вскоре темный лес начал редеть, сменяясь кустарником. К крайним избам мы подошли со стороны давно заброшенного, покосившегося гумна. В нос тут же ударил тяжелый, тягучий запах застарелой печной гари, прелой прошлогодней соломы и какой‑то неистребимой сырости.

Перед нами, как на ладони, раскинулась улица. Почерневшие от времени и дождей соломенные крыши изб, густо заросшие высокой крапивой и лебедой дворы, брошенные, так и не распаханные по весне огороды. Лишь над парой кирпичных труб сиротливо вились редкие, едва заметные сизые дымки. Вокруг стояла гнетущая, мертвая тишина. Смотрели на дорогу слепые, крест‑накрест заклеенные бумагой или забитые досками окна. Глубокая колея размытой весенней распутицей дороги давно заросла травой. Сорок второй год. Оккупация вытянула из этой земли все соки, выпила саму жизнь.

Мы с Лизой молча переглянулись. Синхронным движением проверили оружие – пистолеты надежно сидели за пазухой, готовые к мгновенному бою. Стараясь держаться ровно, без суеты, вышли из‑за гумна и шагнули на тропу.

Я шел первым, цепко сканируя взглядом каждый двор и подворотню, Лиза двигалась чуть позади, грамотно страхуя спину. Деревня казалась абсолютно вымершей. Такая вязкая, настороженная тишина бывает лишь там, где люди разучились громко говорить и привыкли бояться собственного дыхания. Где при каждом скрипе половицы цепенеют, ожидая стука прикладов в дверь.

– Не нравится мне здесь, – одними губами процедила Лиза, скользя взглядом по крышам.

– Мне тоже, – так же тихо отозвался я. – Глаза в оба.

Миновали три пустых двора. Плетни повалены на дрова, ворота распахнуты настежь. Жизнь тут давно вжалась в землю, ушла в глухое подполье – и в переносном, и в самом прямом смысле.

Остановились у четвертой хаты. Во дворе, прямо среди густых зарослей лебеды, копошилась сгорбленная старуха, повязанная темным, выцветшим платком. Ржавым серпом она методично срезала жесткие стебли сорной травы – видимо, на варево. Услышав шаги, подняла голову. Взглянула на нас равнодушно, без тени страха или удивления, тусклыми, совершенно пустыми глазами. Свои? Чужие? Полицаи? Ей, кажется, было уже всё равно. Опустила голову и продолжила резать траву.

Вдруг скрипнула дверь сеней. Из‑за угла показалась женщина лет сорока. Лицо серое, изможденное, на плечах линялая, застиранная кофта, поверх старой юбки повязан латаный передник. В руках она несла надбитое ведро с водой. Заметив чужаков, женщина резко остановилась. Ведро со стуком опустилось на землю, расплескав воду. Ее пальцы судорожно вцепились в края передника. Замерла.

– Вам чего надо? – спросила она негромко, но с явной, колючей враждебностью. В этом вопросе читалась глухая ненависть ко всем незваным гостям – чужакам здесь давно не радовались.

– Нам бы съестного раздобыть, хозяйка, – стараясь говорить мягко, сказал я. – В дорогу. Мы мимо шли.

– Нету ничего! – резко отрезала она, делая шаг назад, ближе к спасительной двери. – Сами лебедой давимся, с голоду пухнем. Идите своей дорогой. До вас приходили, подчистую всё выгребли…

Мы с Лизой переглянулись. Пора было бросать козырь. Я сделал полшага вперед и максимально понизил голос:

– Нам дед Макар наказывал именно сюда зайти. Проведать вас.

Слова сработали. Женщина застыла. В глазах мелькнул испуг, затем зрачки сузились, изучая нас уже совершенно иначе. Старуха, секунду назад казавшаяся полумертвой, вдруг разогнула спину. Бросила серп и с острым, неожиданно ясным интересом уставилась на нас.

Женщина, торопливо перебирая ногами, подошла вплотную к плетню.

– Откуда вы деда знать можете? – выдохнула она почти беззвучно. – Лесные вы, что ли? Эти… партизаны?

Мы с Лизой одновременно, едва заметно кивнули. Взгляд крестьянки метнулся по сторонам. Страх никуда не делся, но теперь в нем появилась выстраданная практичность голодного времени.

– А что дать можете? В обмен на харчи? – так же воровато оглядываясь, спросила она. – Вы не подумайте, но уже были у меня ваши, забрали скотину. Прыйшли палицаи, забрали сабе. А меня детки, унуки.

Тем временем старуха, тяжело опираясь на суковатую клюку, уже шаркала в нашу сторону.

– Оккупационные марки есть, – тихо сказал я, доставая из кармана сложенные бумажки с имперскими орлами.

Женщина недовольно и брезгливо скривила обветренные губы.

– Да на кой ляд мне ваши марки? Бумажки эти пустые. Ничего на них путного не купишь. У нас за них и горсти муки не выменяешь, свои же засмеют. Это в город идти нужно. А куда я? А кому дать, так истратит, да сбрешет, что все дорого.

Но тут из‑за спины женщины решительно выдвинулась старуха. Она тяжело дышала, но голос её прозвучал неожиданно твердо, с властной хрипотцой:

– Волька, цыц. Бери, что дают, – требовательно велела бабка, глухо стукнув палкой по утоптанной земле двора. – Слышь, бери, кому говорю! Амелька мне давеча сказывал, они с дочкой на неделе в Лебедевку собираются, на большой базар. Там те германские марки барышникам на керосин обменяют. Аль спички купят, соли достанут. Марки – они у немца тоже деньги. Всё одно в ходу, коль власть такая. Беры.

– Да какие ж это деньги, мати? – отчаянно возмутилась Волька. – Ими разве что печь поутру растапливать!

– А топить найдем чем, – жестко, без эмоций отрезала старуха. – Керосин нужон до зареза. И соли ни крохи нету. Бери, кажу тебе.

Женщина тяжело, надрывно вздохнула, вытерла грязные руки о заношенный передник. Покивала своим мыслям.

– Ладно, – сдалась она. – Есть у нас с десяток яиц да творог. Картошку старую, считай, всю на самогон извели, остатки мелкие, то только самим на еду. Самогон на бумажки ваши не отдам.

– Он нам и даром не нужен, – сухо вставила Лиза, не сводя глаз с улицы. – Только съестное.

– А хлеб? – спросил я, уловив со двора тонкий запах кислого теста.

– Только что испекла, из печи достала, – Волька снова тоскливо вздохнула. – Только если вам ковригу отдам, сами‑то что жрать будем?

– Поставишь ещё опару, – непререкаемо заявила старуха. – Со вчерашнего кусок должен остаться. Давай, продавай лесным.

Волька хотела было огрызнуться, но вдруг осеклась. Тревожный, затравленный взгляд метнулся к темным окнам избы.

– Да этот ирод уже всё сожрал… – едва слышно пробормотала она и тут же прикусила губу, словно сболтнула лишнее.

Я мгновенно подобрался. Рука сама скользнула под куртку, к рукояти ТТ. Скосив глаза на окно, я уловил за мутным, засиженным мухами стеклом смутное движение. Кто‑то осторожно отодвинул занавеску. Мелькнуло лицо – мужское, заросшее густой щетиной, блеснули белки глаз, обозначились широкие плечи в грязной исподней рубахе. И тут же тень отшатнулась вглубь избы. Я сразу, наметанным глазом определил: мужик. Крепкий. Откуда в этой выморочной деревне, где остались только бабы да старики, взялся здоровый мужик призывного возраста?

– А там у вас кто прячется? – недобро прищурившись, спросил я, кивнув на темное окно.

Женщина обреченно вздохнула, заломила на груди руки, замотала головой. Мол, не спрашивай, идите с Богом.

– И всё же? – настойчиво повторил я.

– Казюк это… – нехотя, со злостью и какой‑то бабьей безнадегой выдавила она. – Прицепился к нашему двору, как клещ. Сидит целыми днями на печи, в окошко лупает да самогонку глушит. Никакого толку от него в хозяйстве. Сил моих уже нет никаких это ярмо тянуть.