Сергей слушал, задавал вопросы, делал пометки.
Испания. Далёкая страна, где советские люди умирали за чужую свободу. За идею, которая — он знал — обречена на поражение.
Но из этого поражения можно было извлечь урок. Урок, который спасёт миллионы жизней через четыре года.
Если успеть его усвоить.
К вечеру обсудили всё.
Ворошилов собирал бумаги, Молотов что-то дописывал в блокноте. Остальные — устало переглядывались, ждали завершения.
— Товарищи, — сказал Сергей. — Подведём итоги.
Все выпрямились.
— Решения следующие. Первое: поставки в Испанию — сохранить, но скорректировать структуру согласно сегодняшним обсуждениям. Товарищ Ворошилов — ответственный.
— Слушаюсь.
— Второе: ротация личного состава — организовать в течение месяца. Товарищ Берзин — доклад через две недели.
— Понял, товарищ Сталин.
— Третье: обобщение боевого опыта — приоритетная задача. Товарищ Уборевич, создай рабочую группу. Сроки — к сентябрю первые материалы должны быть в войсках.
— Сделаем.
— Четвёртое: дипломатическая работа — усилить. Товарищ Молотов, подготовь ноту в Лигу Наций. Пусть знают нашу позицию.
— Хорошо, Коба.
Сергей оглядел присутствующих.
— Вопросы есть?
Молчание.
— Тогда — все свободны.
Сергей остался один.
Он подошёл к окну, посмотрел на вечернюю Москву.
Где-то там, за тысячи километров — Испания. Страна, охваченная войной. Советские танкисты и лётчики — воюют, гибнут, учатся.
И всё это — ради чего?
Ради того, чтобы через четыре года быть готовыми. Ради того, чтобы когда немецкие танки хлынут через границу — было чем их встретить.
Испания — школа. Жестокая, кровавая школа. Но другой нет.
Сергей отвернулся от окна.
Совещание закончилось. Решения приняты. Машина запущена.
Теперь — ждать результатов. И надеяться, что их хватит.
Глава 39
Долг
Церемония была назначена на полдень.
Сергей настоял на том, чтобы провести её в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца. Власик возражал — слишком пышно для награждения охраны, привлечёт внимание. Но Сергей был непреклонен.
— Эти люди защищали меня ценой своей жизни. Они заслужили большее, чем тихая церемония в кабинете.
Георгиевский зал сиял. Белые стены с золотыми орденскими звёздами, мраморные колонны, огромные люстры. Зал воинской славы — здесь награждали героев ещё при царях.
Теперь — будут награждать тех, кого не замечают. Охрану. Людей, которые стоят за спиной, следят, защищают. О которых не пишут в газетах, не снимают фильмов.
Людей, одиннадцать из которых погибли три недели назад.
Они выстроились в две шеренги — сорок три человека.
Сергей вошёл в зал и на мгновение остановился у дверей.
Форма — парадная, отутюженная. Сапоги блестят. Лица — серьёзные, напряжённые. Но на некоторых — следы недавних боёв: забинтованная рука у одного, шрам на щеке у другого, третий — на костылях, левая нога в гипсе.
Власик шёл рядом, тоже в парадном мундире. Голова всё ещё забинтована — рана от того боя.
— Смирно! — скомандовал капитан Круглов, командир роты.
Строй замер.
Сергей медленно пошёл вдоль шеренги.
Лица. Молодые и не очень. Русские, украинцы, грузины, татары — вся страна в одном строю. Люди, которые три недели назад стояли между ним и смертью.
Он останавливался у каждого, смотрел в глаза. Некоторые выдерживали взгляд, другие — отводили.
У одного — совсем молодого, лет двадцати — на груди темнело пятно крови, проступившее сквозь повязку под гимнастёркой.
— Как тебя зовут? — спросил Сергей.
— Красноармеец Петренко, товарищ Сталин!
— Ранение?
— Сквозное, товарищ Сталин! В грудь, навылет! Врачи говорят — повезло, лёгкое не задето!
— Болит?
Петренко замялся.
— Терпимо, товарищ Сталин.
— Почему в строю? Мог остаться в госпитале.
— Никак нет, товарищ Сталин! Не мог! Все наши здесь, и я — тоже!
Сергей кивнул, пошёл дальше.
Следующий — тот, что на костылях. Старшина Демченко, судя по нашивкам.
— Нога?
— Осколок, товарищ Сталин. Граната рядом рванула. Врачи хотели отнять, но я не дал.
— Как это — не дал?
— Сказал — лучше умру, чем без ноги. Они — поругались, но спасли.
Сергей посмотрел на него — немолодой уже, лет сорок пять. Седина в висках, морщины.
— Сколько служишь?
— Двадцать два года, товарищ Сталин. С Гражданской.
— Семья?
— Жена, двое детей. Сын — в армии, дочь — в школе.
— Они знают, что случилось?
Демченко помедлил.
— Нет, товарищ Сталин. Нам сказали — не говорить.
— Правильно сказали. Но когда-нибудь — узнают. И будут гордиться.
Он пошёл дальше.
В конце второй шеренги — пустое место. Вернее, не пустое — там стоял табурет с фотографией.
Сергей остановился.
На фотографии — молодое лицо. Улыбающееся, открытое. Младший сержант Воронов, как гласила подпись.
— Кто это? — спросил он, хотя уже знал.
— Младший сержант Воронов, товарищ Сталин, — ответил Власик. — Погиб в бою. Закрыл собой пролом в воротах, дал время подтянуть подкрепление.
— Сколько лет?
— Двадцать один, товарищ Сталин. Не женат. Мать — в Рязани.
Двадцать один год. Ребёнок. Погиб, чтобы другие могли жить.
Сергей стоял перед фотографией молча. Целую минуту — долгую, тяжёлую.
Потом — повернулся к строю.
— Товарищи.
Голос его был негромким, но в тишине зала — слышен каждому.
— Три недели назад вы выполнили свой долг. Не на фронте, не в далёкой стране — здесь, под Москвой. Вы защищали… — он помедлил, — меня. Одного человека. И одиннадцать из вас за это погибли.
Он обвёл взглядом строй.
— Я знаю, что вы думаете. Зачем? Зачем умирать за одного человека, когда в стране — миллионы? Что такого особенного в этом человеке?
Молчание.
— Отвечу. Ничего. Я — такой же, как вы. Человек со своими слабостями, ошибками, страхами. Я не заслуживаю вашей смерти. Никто не заслуживает.
Он сделал паузу.
— Но вы защищали не меня. Вы защищали то, что я представляю. Государство. Порядок. Страну, в которой живут ваши семьи. Если бы тем ночью мятежники победили — что было бы дальше? Хаос. Борьба за власть. Кровь — не одиннадцать человек, а тысячи, может, десятки тысяч.
Он подошёл к строю ближе.
— Вы этого не допустили. Вы стояли на посту, когда другие — спали. Вы стреляли, когда можно было бежать. Вы умирали, чтобы другие жили.
Голос его дрогнул — почти незаметно.
— За это — спасибо. От меня лично. И от страны, которую вы защитили.
После речи — награждение.
Власик подносил ордена на красных подушечках. Сергей брал каждый, сам прикалывал к груди награждаемого.
Орден Красного Знамени — высшая боевая награда. Её получили все сорок три человека.
Плюс — одиннадцать посмертно. Эти ордена лежали отдельно, на столе под портретами погибших.
Сергей вручал награды молча. Пожимал руку каждому, смотрел в глаза. Некоторые — отвечали твёрдым взглядом. Другие — отводили глаза, смущённые.
Красноармеец Петренко — тот, с ранением в грудь — когда Сергей приколол орден, вдруг покачнулся.
— Держись, — Сергей поддержал его за локоть. — Может, сядешь?
— Никак нет, товарищ Сталин. Достою.
— Уверен?
— Так точно.
Он достоял. Бледный как мел, с испариной на лбу — но достоял.
Старшина Демченко на костылях — когда Сергей прикалывал орден, тихо сказал:
— Спасибо, товарищ Сталин. За ребят — спасибо.
— Это вам спасибо.
— Мы просто делали свою работу.
— Не просто. Вы могли сдаться, открыть ворота, сказать — их больше, нам не справиться. Но вы этого не сделали.
Демченко помолчал.
— Нельзя было, товарищ Сталин. Мы — присягу давали. А присяга — это не слова.
Посмертные награды Сергей вручал последними.
Одиннадцать орденов. Одиннадцать фотографий на столе.
