Привет Европа (СИ) - Лапышев Алексей

— Ничего, Даниил Александрович, — сказал тот. — Просто думаю, что некоторые люди в этой жизни очень правильно устроились.

С кормы донесся сухой смешок капитана Игоря Сергеевича:

— Некоторые, молодой человек, это мягко сказано.

За иллюминатором уже светлело по-настоящему. Аяччо лежал на рейде спокойно, бело-желто, с домами, поднимающимися от бухты, с горами вдали, с той южной ясностью, когда все как будто вымыто за ночь и выставлено на солнце без лишних теней.

Дан сел наконец за стол.

Посмотрел на них.

И поймал себя на том, что улыбается как дурак.

Не потому, что еда. Хотя еда — это серьезно, тут шутки в сторону. А потому, что это было оно. То самое, о чем люди любят трепаться слишком высокими словами и обычно все портят. А тут ничего говорить не надо. Просто пятеро его девчонок проснулись раньше, что само по себе природное явление редкое, почти как комета, и приготовили ему завтрак. Каждая — свое. Не напоказ. Не ради эффекта. Просто потому что он их, а они его.

Семья.

Странная? Да пожалуйста.

Неправильная на чей-то вкус? Тем лучше.

Зато живая.

Зато теплая.

Зато его.

Он взял сырник, отломил кусок, потом потянулся к лепешке, потом к блинчику, потом получил легкий шлепок по руке от Оли.

— По очереди.

— Я стараюсь охватить мир целиком.

— Начни с тарелки, завоеватель.

— Я уже понял, — сказал Дан. — Меня здесь любят и контролируют.

— В такой последовательности, — кивнула Лена.

— Нет, — сказала Наташа. — Одновременно.

— Это даже лучше, — признал Дан и принялся есть уже как положено, с чувством, с толком, с благодарностью и без фальшивой скромности, потому что скромность перед таким завтраком была бы просто хамством.

Пока яхта тихо покачивалась на утренней воде, а Корсика ждала их на берегу, Дан ел и думал, что если жизнь и дальше будет подкидывать ему такие утра, то он, пожалуй, не возражает стать очень великим человеком. Только чтоб обязательно с этими пятью рядом. А иначе какой смысл.

Когда первая волна голода была побеждена, а вторая уже превращена в уважительную дружбу, разговор сам собой перетек к острову.

Девчонки сидели вокруг стола, растянув удовольствие. Море тихо плескало в борта, солнце подбиралось выше, Аяччо жил своим утренним курортно-портовым ритмом, а Дан, откинувшись на спинку сиденья с чашкой кофе, смотрел на берег и явно собирался что-то рассказывать.

Они это уже знали по его лицу.

Если у него делался вот такой прищур — чуть лукавый, чуть внимательный, — значит, сейчас будет либо история, либо лекция, либо лекция, замаскированная под историю. А поскольку Дан умел рассказывать так, что даже про налоговую реформу кто-нибудь заслушался бы, никто не возражал.

— Ну? — спросила Маша. — Наш ходячий учебник, давай.

— Я не учебник, — возмутился Дан. — Я красивее.

— Это спорно, — сказала Наташа.

— Это зависть.

Он отпил кофе, глянул на Аяччо и кивнул на берег.

— Корсика — остров с характером. Очень упрямым, местами даже вредным, но красивым, зараза. Не просто курорт на картинке, а такая каменная штука посреди моря, где все время кто-то с кем-то выяснял отношения. То генуэзцы, то местные, то французы. Остров большой, гористый, не из тех, где можно расслабленно пройтись и решить, что тут все для туриста. Тут если забрался не туда, гора тебе быстро объяснит, кто тут хозяин.

— Очень похоже на тебя, — заметила Оля.

— Я не настолько стар.

— Это пока.

Дан усмехнулся.

— Вообще у Корсики история нервная. Долго болталась под Генуей, потом местные пытались жить по-своему. И у них был такой славный человек — Паскуале Паоли. Практически символ островной вольницы. Для корсиканцев это что-то вроде: мы сами умеем, сами решим, сами не маленькие. Потом, конечно, пришли французы и объяснили, что им виднее. Как обычно у больших государств: если что-то красивое и удобно лежит в море, значит, это надо немедленно взять под крыло.

Несса тихо улыбнулась:

— Ты сейчас очень осторожно говоришь о Франции.

— Я культурный, — сказал Дан. — Мне еще в ее чемпионате играть. Возможно.

— О-о, — протянула Лена. — Возможно.

— Не начинай. Так вот. Здесь родился Наполеон. Прямо вот тут, в Аяччо. Маленький корсиканский мальчик вырос и пошел объяснять Европе, как ей жить. Масштабно, ничего не скажешь.

— Тебе он нравится? — спросила Оля.

Дан повел плечом.

— Как фигура — да, конечно. Мозги, воля, скорость решений, нахальство, умение брать момент. Это всегда вызывает уважение. Но рядом с такими людьми жить тяжело. Они не ходят — они идут, и все. Либо успевай, либо отойди. Хотя… — он посмотрел на девчонок и усмехнулся. — Ладно, это я сейчас неудачно сказал.

— Очень удачно, — сладко заметила Наташа. — Мы услышали.

— Я не это имел в виду.

— А что именно? — тут же влезла Маша.

— Что я мирный, домашний, скромный парень.

Все пятеро рассмеялись.

Он подождал, пока они отсмеются, и продолжил уже спокойнее:

— Сейчас Корсика — вроде как Франция, но с очень отчетливым своим лицом. Тут и язык свой есть, и привычки, и какая-то отдельная гордость. Такие места всегда интереснее. Когда не просто пляж и открытка, а когда чувствуешь: у людей своя память, свой нрав, своя манера стоять на ногах. Это вообще полезно. Особенно перед Францией. Напоминание, что даже внутри больших стран настоящая жизнь всегда местная, с корнями.

— И еда местная, — напомнила Лена.

— Это главное, — согласился Дан. — Они тут любят мясо, сыр, каштаны, вино, травы, рыбу, все честное, без лишней суеты. То есть остров уважаю уже хотя бы за это.

— А футбол? — спросила Маша.

— Футбол везде, где есть пацаны, мяч и место, чтоб не сильно ругались соседи, — сказал Дан. — Тут тоже будет. Я это заранее чувствую. Сначала город, потом еда, потом рынок, потом море… и обязательно кто-нибудь где-нибудь пнет мяч так, что мне станет любопытно.

Он опять посмотрел на берег.

Корсика издали казалась почти сонной, но в ней уже читалось то особое южное упрямство, которое Дан любил. Такие места не пытаются понравиться. Они просто существуют как есть. Хочешь — входи, уважай правила, смотри, слушай. Не хочешь — ну и плыви дальше.

Это было по-честному.

Он это уважал.

— В общем, — подвел он, — остров хороший. Не лезет первым, но если познакомишься — запомнишь. Как сильный защитник. Не обязательно самый яркий, зато потом весь матч о нем помнишь.

— Ты все сводишь к футболу, — сказала Оля.

— Неправда. Иногда к еде.

— Или к поцелуям, — тихо добавила Несса.

— Это не я. Это жизнь.

— Очень удобная у тебя жизнь, — хмыкнула Наташа.

— Я старался.

И ведь не врал. Старался он действительно как проклятый. На поле — до судорог, в дороге — до бессонных ночей, в жизни — до полной неготовности отпускать тех, кто стал своими. И вот теперь сидел на яхте у Корсики, пил кофе, рассказывал про Паоли и Наполеона, а рядом смеялись пять его девчонок.

Неплохой, прямо скажем, расклад.

На берег сошли уже ближе к полудню.

Солнце поднялось крепко, но еще не озверело, море у причала переливалось густой синевой, и Аяччо встретил их не шумом мегаполиса, а именно островным городом — живым, теплым, чуть ленивым снаружи и очень собранным внутри.

Улицы сразу пошли узковатые, с домами теплых тонов — охра, песок, выгоревший желтый, кое-где поблекший розовый. Ставни, балконы, веревки с бельем, прохладные тени под арками, лавки, в которых уже кто-то спорил, продавал, смеялся. Воздух пах солью, кофе, выпечкой, рыбой, нагретым камнем и еще чем-то травяным, диким, как будто горы не так уж далеко и все время напоминают о себе.

Дан шагал впереди, но не так, чтобы тащить всех за собой. Просто у него всегда получалось первым влезать в пространство, а остальным уже оставалось красиво обрамлять центр композиции. Со стороны их компания выглядела, конечно, заметно. Высокий парень, спортивный даже в обычной походке, и пять красивых девушек рядом. Не заметить — это надо было быть слепым, занятым или очень воспитанным.