Привет Европа (СИ) - Лапышев Алексей

Корсиканцы, впрочем, смотрели без лишней наглости. С интересом — да. Особенно молодежь. Особенно когда Дан на одном перекрестке машинально остановил падающий у мальчишки мяч носком, подбросил, дал себе на бедро, на плечо, опустил и вернул обратно мягким пасом.

Мальчишка замер.

Потом что-то быстро выпалил по-французски.

Несса перевела, уже смеясь:

— Он спрашивает, ты волшебник или футболист.

— Скажи, что по будням футболист, — ответил Дан.

— А по выходным? — спросила Маша.

— По обстоятельствам.

Они пошли дальше, и город постепенно раскрывался. Площадь с пальмами и памятником. Кафе, где старики сидели так основательно, словно именно они и держат остров на своих плечах. Маленькие магазины с ножами, тканями, открытками, сырами, бутылками вина и странно серьезными шляпами. Женщины в легких платьях, моряки, туристы, местные парни на мопедах, дети, которым море и лето, кажется, заменяли всю мировую философию.

— Мне нравится, — сказала Оля, оглядываясь по сторонам. — Тут не суета. Тут… как будто люди не торопятся выглядеть счастливыми. Они просто живут.

— Хорошее место, — согласился Дан. — С тем самым южным принципом. Если ты нервный — успокаивайся сам, город не обязан.

— А ты умеешь успокаиваться? — спросила Лена.

— Я? Великолепно.

— Это когда?

— Во сне. Иногда.

Они засмеялись.

У дома, где родился Наполеон, Дан, конечно, остановился.

Не из обязательной туристической вежливости, а из любопытства. Ему всегда было интересно смотреть на стартовые точки больших фигур. Не дворцы, не триумфы, а именно места, откуда все начиналось. Дома, улицы, воздух — что там было такого, что мальчишка вырос и решил спорить с континентом.

— Представляешь, — сказал он, глядя на фасад, — вот бегал тут пацан. Мелкий, амбициозный, наверняка не подарок для соседей. А потом весь мир вздрогнул.

— Ты сейчас снова о себе? — невинно спросила Наташа.

— Я гораздо скромнее.

— Да-да, — сказала Маша. — Ты пока только Европу пугаешь.

— Пока? — повторил Дан и приподнял бровь. — Хорошее слово.

Они брели дальше по набережной. Море справа, дома и кафе слева, в порту мачты, катера, рыбацкие лодки, белые яхты побогаче и суда попроще. Чайки носились, как местные журналисты — шумные, настырные и уверенные, что именно они тут главные.

Несса шла рядом с ним чуть ближе обычного. Здесь, на французской территории, пусть и островной, в ней просыпалось что-то особенное — не гордость даже, а мягкая узнаваемость пространства. Она и так была нежной, а тут стала еще спокойнее. Как будто море и язык вокруг принимали ее на свой лад.

Дан заметил это сразу.

— Домом запахло? — спросил он тихо.

Она кивнула.

— Не совсем домом. Но… да. Ближе.

— Ничего. Скоро будет совсем близко.

Она посмотрела на него так, что он чуть не забыл, куда шел.

Маша тут же вклинилась с другой стороны:

— Не расплывайся. Еще рынок впереди. Я тебя знаю. На романтике ты теряешь контроль.

— На романтике я как раз прекрасен.

— Ты прожорлив, — поправила Наташа.

— Это тоже форма жизнелюбия.

На одном из переулков их нагнал местный пожилой торговец фруктами, заговорил с Нессой, потом долго рассматривал всю компанию, перевел взгляд на Дана и заулыбался уже как человек, понявший главный сюжет.

Несса слушала, потом перевела:

— Он сказал, что у тебя лицо человека, который или музыкант, или футболист, или беда для отцов красивых дочерей.

— А он проницателен, — сказал Дан.

— Еще он сказал, что судя по тому, как на тебя смотрят девушки, поздно предупреждать.

— Мудрый старик, — торжественно заключил Дан.

Девчонки рассмеялись, а старик, не поняв слов, но прекрасно поняв тон, тоже рассмеялся и всучил им пару персиков сверху «для удачи».

Аяччо оказался именно таким, каким и должен был быть первый день на Корсике: не громким, не слишком театральным, а живым. С чувством собственного достоинства. С морем под боком. С камнем, солнцем, запахом кофе и тем упругим южным воздухом, в котором хочется не сидеть, а жить.

Дан шел, смотрел, слушал и чувствовал, что день только раскручивается. Хороший день. Такой, который потом вспоминаешь целиком — без дырок, без провалов, одним светлым куском.

Проголодались они, как и положено людям, честно нагулявшим полдня под солнцем.

Причем первыми сдались не девчонки, а Дан, который сначала героически уверял, что утренний завтрак держит оборону надежно, потом начал заглядываться на каждую вывеску, потом замедлил шаг у кафе, откуда тянуло жареным чесноком, мясом и травами, и окончательно выдал себя выражением лица.

— Все, — сказала Оля. — Наш чемпион в опасной стадии.

— В какой? — спросила Лена.

— Сейчас начнет притворяться, что выбирает место ради нас.

— Клевета, — оскорбился Дан. — Я выбираю место стратегически.

— По запаху? — уточнила Наташа.

— Это важнейшая часть стратегии.

Кафе оказалось маленьким, почти семейным. Несколько столиков внутри, несколько снаружи под полосатым навесом, простые белые скатерти, темное дерево, бутылки вина по стенам, медные кастрюли для красоты или дела, тут уж не разберешь, и хозяин с видом человека, который не собирается никого очаровывать — он и так знает, что кормит отлично.

Это Дан особенно уважал.

Сели снаружи, в тени. Подали холодную воду, хлеб, оливки. Несса переговорила с хозяином, а тот, явно почувствовав перед собой людей, готовых есть не ради галочки, а всерьез, заметно оживился и начал советовать.

В итоге на стол пошла целая маленькая экспедиция в корсиканскую кухню.

Сначала принесли charcuterie — местные мясные закуски: тонко нарезанный окорок, колбасы, что-то копченое, что-то вяленое, все пахло дымком, солью и травами, без городской пластмассовой вычурности. Рядом лег сыр — молодой и выдержанный, овечий, с плотным вкусом, чуть терпкий, чуть ореховый.

— Так, — сказал Дан, глядя на это богатство. — Похоже, Корсика решила, что мы хорошие люди.

— Пока да, — сказала Маша. — Не испорти впечатление.

Потом принесли суп — густой, деревенский, с фасолью, овощами, травами, чем-то мясным, не кокетливый, а такой, что ложка в нем стоит по убеждению. Дан попробовал и довольно зажмурился.

— Это не суп, это позиция.

— Какая? — спросила Лена.

— «Живи крепко и не ной».

Основным ударом стал ягненок. Не тот, которого уже купят потом, а здешний, приготовленный в кафе: мягкий, томленый, с розмарином, чесноком, вином, с картофелем, который успел пропитаться соками до полной потери независимости. А еще была рыба — свежая, просто обжаренная, с лимоном и травами, и какие-то местные пирожки с зеленью и сыром.

Хозяин сам вышел посмотреть, как едят.

И правильно сделал.

Потому что Дан ел с таким честным уважением, что никакой переводчик был не нужен. Когда человек после первого куска на секунду замолкает, а потом очень серьезно кивает тарелке — это международный язык.

— Скажи ему, — попросил Дан Нессе, — что если бы я родился здесь, я бы, может, даже не уехал.

— Врешь, — моментально сказала Наташа.

— Конечно вру. Но пусть человеку будет приятно.

Несса перевела. Хозяин ухмыльнулся, посмотрел на спортивную фигуру Дана, на пятерых девушек рядом и ответил что-то короткое.

— Что сказал? — спросила Маша.

— Сказал, что с таким аппетитом и с такой свитой ты бы все равно где-нибудь прославился и устроил беспокойство.

— Вот. Человек понял суть.

На десерт принесли что-то очень местное и очень правильное: пирог с каштановой мукой, плотный, ароматный, с медом, и еще тарелку свежих фруктов — инжир, персики, виноград.

Солнце стало тяжелее, воздух — мягче, день перевалил за середину, и у всех возникло то редкое отпускное состояние, когда никуда не надо спешить, а хочется только жить дальше в том же ритме.

Но рынок звал.

И рынок, конечно, не подвел.