Девятиэтажка. Трилогия (СИ) - Ветров Клим

Мальчик объяснял то, что Сергей не мог выразить словами древнего языка. Он уже знал и современные термины, и их примерные аналоги в здешней речи. Получалось не всегда гладко, но вполне успешно. Владимир слушал внука с тем же вниманием, что и Сергея, и в его глазах читалось не только любопытство, но и растущее уважение. Не к знаниям – к тому, как мальчик их подаёт. Спокойно, без бахвальства, с достоинством.

Разговор снова зашёл о звёздах. Владимир, отхлебнув чаю, задумчиво произнёс:

– Вот ты всё про звёзды говоришь. Я и сам на них глядел, чтобы не сбиться в пути. Но что делать, коли дождь или туман на неделю? Как тогда корабли в море не теряются?

Сергей переглянулся с Володей, и тот едва заметно улыбнулся.

– Есть один способ, князь, – сказал Сергей, отставляя кружку. – Он не от звёзд зависит и не от солнца. Дай мне обычную швейную иглу и кусок того чёрного камня который железо к себе тянет.

Владимир нахмурился, недоверчиво покосился на Сергея.

– Магнит‑камень? Тот, что греки «геркулесовым» зовут? Есть такой. – Он хмыкнул. – Но игла… это по‑бабьи. Ты что задумал?

– Если потереть иглу о тот камень, она начнёт чуять север, – спокойно ответил Сергей. – Её кладут на щепку в миску с водой. Как бы ни качало ладью, щепка повернётся, и игла укажет, где восход, а где закат, даже в самую чёрную ночь.

Владимир долго молчал. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву.

– Игла, что чует север… – медленно проговорил князь. – Не колдовство ли? Или тоже наука?

– Тоже наука, – вставил Володя. – Я сам пробовал. Работает.

Владимир перевёл взгляд на внука, потом снова на Сергея. И, словно приняв какое‑то решение, кивнул.

– Если правду говоришь – вели делать. Но чтобы о том молчали до времени. Кто море в тумане видит, тот и войну выигрывает.

Сергей кивнул. Он понимал: этот разговор – не просто обмен любезностями. Это была сделка. Негласная, не скреплённая клятвами, но оттого не менее прочная. Князь киевский только что получил ещё одну причину считать Новороссийск не врагом, а союзником. И, возможно, самым ценным из всех.

Дверь отворилась без стука – просто распахнулась, и на пороге встал генерал.

Сергей обернулся на звук и замер с кружкой в руке. За полгода он привык видеть Максимова либо в парадном кителе с орденами, либо в тулупе и ушанке. Сейчас на генерале был доспех. Не тот трофейный хлам, что валялся в арсенале и который раздавали ополченцам, а нечто, над чем умельцы корпели последние месяцы в мастерской.

Основа была варяжская – длинная кольчуга из мелкого, двойного плетения, до середины бедра. Но поверх неё, на плечах и груди, лежали пластины воронёной стали, глубокого сине‑чёрного цвета. Каждая пластина крепилась к кожаной основе потайными заклёпками, и Сергей, присмотревшись, понял, что это не просто железо. Пластины покрывал слой серебра – тонкий, ровный, без единого пузырька, какой получается только при гальванике. Похоже что умельцы впервые в этом мире нанесли гальваническое покрытие на боевой доспех.

Серебро было матовым, не слепящим, но в свете свечей и масляных ламп оно будто впитывало огонь и отдавало его обратно мягким, лунным сиянием. По краям каждой пластины шла гравировка – тонкая, механически ровная, явно сделанная бормашиной, а не резцом: переплетающиеся змеи, скандинавский орнамент, который местные признали бы за свой, но исполненный с недостижимой для них точностью.

Нагрудная пластина, самая широкая, несла на себе двуглавого орла – не геральдического, стилизованного, а живого, хищного. Орёл был вырезан из листа латуни и приклёпан поверх стали. Глаза его горели искусственными рубинами, явно выдранными из какой‑то бижутерии.

Наплечники – широкие, изогнутые по форме дельтовидной мышцы – крепились к кольчуге кожаными ремнями с серебряными пряжками. На каждом наплечнике – по три продольных валика, отполированных до блеска и покрытых лаком, чтобы не тускнели. Наручи и поножи повторяли анатомию: не грубые трубки, а гнутые по руке и голени пластины, схваченные шарнирами. Каждый шарнир – ювелирная работа, выточенная из латуни на токарном станке.

Шлема на генерале не было. Он держал его в сгибе локтя – высокий, варяжский, с полумаской и бармицей. Но и его умельцы переделали. Вместо грубых прорезей для глаз – аккуратные, овальные вырезы, обведённые серебряным кантом. На навершии шлема сидел литой орёл с расправленными крыльями, отлитый из переплавленного серебра.

Плащ был новым – чёрным, подбитым алым шёлком, с золотым шнуром на груди. Он спадал с плеч тяжело, как знамя. Генерал шагнул в зал, и свет люстры дрогнул на серебряных пластинах. Дружинники князя, только что расслабленно сидевшие за столом, разом подобрались. Сам Владимир выпрямился на лавке, и его лицо, только что добродушное, стало оценивающим.

Максимов подошёл к столу, кивнул Сергею и остановился напротив князя. В наступившей тишине было слышно, как в углу тикают часы.

– Здрав буди, великий князь, – произнёс генерал низким, рокочущим голосом. – Я – Пётр. Князь этой крепости. Рад видеть тебя в добром здравии.

Владимир медленно поднялся. Два правителя стояли друг напротив друга – один в алом плаще и золочёной кольчуге, другой в воронёной стали и серебре. Князь был выше ростом, но генерал – шире в плечах, тяжелее, и доспех его казался не просто бронёй, а чем‑то мистическим, божественным.

– И я рад, – ответил Владимир, вглядываясь в лицо генерала. – Наслышан о тебе. Теперь вижу: не врали. У тебя доспех, как у василевса, а люди твои говорят, что ты сам из простых воинов вышел.

– Из простых, – кивнул генерал. – Но здесь, – он обвёл рукой зал, – мы все вышли из простых.

Он опустился на лавку – не во главе стола, где сидел Владимир, а рядом, оставив главенство гостю. Сергей подвинулся, уступая место.

Дождавшись когда генерал усядется, сел и Владимир, помолчал немного, отпил из кружки и заговорил – теперь уже не так, как с Сергеем.

– Твои люди умеют многое, – начал он. – Я видел крепость. Видел отроков, которых вы учите. И хочу понять, чего хочешь ты. Для себя. Для своих людей. Мы – соседи, и соседи надолго. Хочу знать, будете ли вы мне братьями или станете ещё одной занозой, которую придётся терпеть.

Максимов выслушал, не перебивая. Потом ответил.

– Мы не ищем чужого. Нам не нужны твои земли, твои города. У нас есть всё, что нужно для жизни, и мы никуда не уйдём. Но мы не отшельники и не прячемся за стенами. Мы будем торговать. Будем учить тех, кто захочет учиться. Будем защищать тех, кто попросит защиты. И будем бить тех, кто придёт к нам с мечом.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Ты спрашиваешь, будем ли мы братьями? Я отвечу так. Брат – это тот, кто не ударит в спину, когда ты отвернёшься. Брат – это тот, кто даст воды, когда ты изнемог. Мы не просим у тебя ничего, кроме мира. Но если мир будет – ты получишь больше, чем дают союзы. Ты получишь знания, которых нет ни у кого. Ты получишь оружие, от которого бегут целые рати. Ты получишь крепость, которая прикроет твой южный край от любого врага. И всё это – просто за то, чтобы мы жили здесь и делали то, что умеем.

Владимир выслушал молча. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву. Потом он усмехнулся в бороду.

– Ты говоришь как купец, который знает цену своему товару. Но я не торгуюсь. Я предлагаю скрепить наш уговор так, как скрепляют уговоры между равными. Не кровью и не клятвами на мечах – это для воев. Я предлагаю породниться. У тебя есть дочь? Или внучка? Отдай её за моего сына – и будем единым родом. А нет дочери – так, может, есть женщина в твоём роду, которую ты хочешь выдать за князя?

Генерал покачал головой.

– У меня нет дочерей, великий князь. И внучек нет. Я здесь – как отец для всех, но родных детей Бог не дал.

Он помолчал, бросил короткий взгляд на Сергея и вдруг сказал:

– Но вот воевода. Он – моя правая рука. Ты уже знаешь его. Он спас твоего сына. Он учит твоего внука. Он сражался за нас и за тебя. И у него скоро родится сын. Если тебе нужен родственный союз – породнись с ним. Отдай какую‑нибудь из своих дочерей за его сына, и это будет та же связь, что и через меня. Я слово даю.