Развод с генералом. Дважды истинная
Пролог
— Я не хочу тебя, Алира…
Красавец - генерал, Иарменор Эрден, мой муж, произнес эти слова и замолчал. И в этом молчании он был честен до жестокости.
Метка истинности на моём запястье давно погасла. А в газетах уже пишут, что новой любовью генерала стала Эллен Вальберг — неземная красавица, хрупкая, как хрусталь, с кожей цвета первого снега.
— Ты теперь просто брезгуешь! - севшим голосом прошептала я. — А ведь когда я меняла повязки на твоих ранах, впитывая проклятие в собственное тело, ты не брезговал. Ты целовал мои пальцы и шептал: «Не уходи…»
Он только что вернул мои руки, которые пытались расстегнуть его мундир.
— Я знаю, что выгляжу, как старуха! Но мне всего лишь двадцать шесть! Твоё проклятие забрало у меня всё. Молодость. Красоту. Здоровье! Чтобы однажды я услышала, что тебе тошно на меня смотреть?
Я еще терпела. Я еще не плакала.
— Я пожертвовала самым дорогим, что есть у женщины, чтобы ты выжил. А теперь тебе стыдно появляться со мной в обществе! - мой голос стал громче.
Он все еще молчал. Я знала, что слуги слышали наш разговор. Да к черту слуг! Вся столица уже знает, что теперь постель генерала греет другая!
— Тебе неприятно видеть меня рядом. Ты не хочешь меня. Тебе стыдно со мной куда-то выходить! - произнесла я, давясь слезами.
Мой главный мой позор произошел сегодня. На Императорском балу, на который меня, разумеется, не взяли.
Теперь вся столица судачит, что у генерала Эрдена появилась красавица-любовница! Пока его уродливая жена сидит в своем поместье.
Дворецкий прятал газету, как мог. Он одновременно не хотел подставлять хозяина. И расстраивать меня. И я его понимаю.
Теперь вся столица гадает, когда назначена дата новой свадьбы, какое платье выберет невеста и сколько у них будет детей.
— Я сразу поняла, что что-то не так. С того момента, как ты очнулся, ты… ты… ни разу не поцеловал меня… в губы… Только руку… Или в висок… И ни разу в губы… - захлебываясь болью, прошептала я.
Внутри все дрожало от этих слов.
Я больше не видела в его сапфировых глазах того желания, которое видела раньше. Метка истинности на моем запястье померкла. Она почти исчезла. Остался лишь слабый контур, словно напоминание о том, что когда-то я была для него самой желанной женщиной на свете.
Словно сама судьба решила, что красавцу - генералу пора подыскивать новую шикарную жену.
А раньше метка сияла золотом. Я гладила ее. Его знак. Его печать. Его любовь. Я знала, что пока она горит, он жив. Он помнит обо мне. И она успокаивала меня тогда, когда я начинала переживать. Древняя магия, связавшая две души казалась мне нерушимой.
До того, как я развернула свежий выпуск газеты.
- Я... я еще никогда не выпрашивала у мужчины ... любовь, - мой голос дрогнул. Но я постаралась сдержать рыдания. - Это… это так унизительно… Ты даже представить себе не можешь насколько это ... унизительно…
Я прижала руку к лицу, пытаясь сдержать подступающие слезы
— Я знаю, сколько ты для меня сделала. И я безмерно тебе благодарен, но... Только не надо плакать... Я прошу тебя... Ты же сама все понимаешь… - произнес Иарменор.
Рука мужа легла на мое плечо, но я резким движением скинула ее.
— Не трогай меня, - прошептала я, закусывая сгиб указательного пальца, чтобы не разрыдаться. — Уйди… Уйди!
Мое тело трясло, а перед глазами - бессонные ночи возле его постели. С того момента, как его привезли умирающим шесть месяцев назад, казалось, прошла целая жизнь.
“Я вернусь! Обязательно!”, - вспоминала я его голос. Я помнила его пальцы, которые гладили мою щеку. Вспоминала, его величественную походку, идеальную выправку. Я стояла у окна и видела, как адъютант открывает перед ним дверь кареты. И мое сердце билось, переполненное любовью, гордостью и тревогой.
Словно оно предчувствовало беду.
Когда его привезли домой, мне сказали готовиться к похоронам.
Врачи в один голос говорили: «Он безнадёжен! Это проклятье - хуже чумы. Еще никому не удалось выжить… И тут даже драконья кровь не спасет. Хотя, будь на его месте человек, он давно был бы мертв… ».
Я помню, как сжимала его руку и целовала его пальцы. Как сочились тьмой проклятой магии его повязки. И как доктора отказывались их менять: “Мадам, не трогайте! Это… это опасно для окружающих!”.
“Госпожа-а-а! Я больше не буду менять повязки господину генералу! Хоть увольте!”, - ревела служанка Дженни, стоя передо мной на коленях и показывая свою руку со следом проклятья, которое моментально въедалось в ее кожу.
Никто. Ни за какие деньги не хотел рисковать собой. Ни одна сиделка не соглашалась находиться рядом с ним.
А я не могла бросить любимого. Не могла. Я сидела рядом, меняла повязки, разговаривала с ним, кормила с ложечки, мыла, давала ему зелье, пока слуги толпились в дверях, боясь подойти ближе, чтобы "не заразиться"!
“Мадам, вы … очень рискуете, находясь рядом с ним… Последствия могут быть необратимыми!”, - негромко говорили доктора, показывая глазами на приоткрытую дверь спальни. - “Вам лучше нанять сиделку!”.
Сиделку? Ха! Легко сказать! Никто не соглашался медленно убивать себя, меняя ему повязки! Сколько бы я не обещала!
Я платила свою цену за каждый день его жизни. Платила бессонными ночами, тихими молитвами, глазами, полными слез и надеждой, которая не угасала в моем сердце.
“Мадам, у вас седая прядь…” - с ужасом прошептала служанка, выронив гребень на пол.
В зеркале отражалась не я. Не та молодая, красивая женщина, которая целовала моего генерала на прощание. Мне было всего двадцать шесть, а выглядела я на пятьдесят. При условии, что тридцать лет я посвятила пьянству!
“Мадам, а что с вашей кожей?”, - сглатывала служанка, рассматривая мое лицо в ужасе, с которым юность и свежесть смотрит на болезнь и старость.
Они смотрели на меня как на героя.
А я больше не могла смотреть на себя в зеркало, в котором отражалась седая измученная отекшая старуха с кожей, похожей на пергамент, с темными кругами вокруг глаз, с морщинами и уставшими глазами.
И это все ради того, чтобы однажды увидеть, как мой красавец, моя любовь, мой генерал снова расправит широкие плечи, наденет темный мундир с золотыми эполетами, стянет волосы лентой и снова произнесет: “Служу Империи!”.
— Я понимаю. Но и ты меня пойми... - его рука попыталась меня обнять снова. - Это не значит, что мы разводимся. Или я тебя брошу. Нет. Я обязан тебе жизнью. И это дорогого стоит.
Сейчас я чувствовала себя лошадью Пржевальского. Верной боевой подругой, которая не бросила в беде. Которую больше не хотят. Но и не выгоняют.
— Мы постараемся с этим что-то сделать, - он коснулся моего лица, а я почувствовала, словно это прикосновение меня обожгло.
Я все еще любила.
Все еще хотела его.
И мысль о том, что меня отвергли, была просто невыносимой.
Он был красив, как пламя на краю гибели — высокий, с широкими плечами, будто выкованными из стали Империи. Его лицо — резкое, с высокими скулами и тонким шрамом, идушим от виска к подбородку, память о сражении под Коллфраксом. Но главное — глаза. Сапфировые днём, ночью они вспыхивали янтарным, а в гневе зрачки сужались до вертикальных щелей, как у зверя.
Я знала: под мундиром с золотыми эполетами скрывалась не просто душа воина, а древняя кровь. Говорили, что настоящие, оборотные драконы больше не рождаются… но он доказывал обратное каждым своим вздохом.
Иногда, в бреду, он шептал на древнем языке драконов — слова, от которых гас свет и дрожали стены. А однажды я увидела, как по его вискам пробежала тонкая чешуйчатая тень… и исчезла, едва я коснулась ее пальцем.
Сейчас он смотрел на меня по прежнему молодой, красивый, сильный. А мой плач был почти беззвучен. Я с трудом могла сдержать его после такого унижения.
