Петля (СИ) - Дмитриев Олег

И дядя Коля смутился в третий раз, отведя глаза. А я не обиделся на правду. Потому что если сознательно долго закрывать на что-то глаза, то грех обижаться на того, кто тебе их открывает. Даже если и чуть позже необходимого, когда ты и сам вроде как справился.

— А ты сам, дядь Коль, что бы сделал? — включился наконец-то старый Миха Петля. Который умел соображать быстрее многих, потому что точно знал с очень раннего возраста: ты или быстрый — или холодный.

— Как-то песню слыхал по радио одну. Там про поезда было душевно. Слов-то не упомню, но смысл в том, что на вокзале душа не только у вора поёт и отдыхает. Вокзал, паря, он как врата райские. Оттудова можно хоть в Юрмалу, хоть в Сочи, хоть куда, — мечтательно закатил странно-жёлтые, и вправду похожие на щучьи, глаза старик.

— Хоть в Соликамск, — вернул я его в реальность без пощады. Грубовато вышло. Но, если жизненный опыт мне не врал, в этой среде так было можно и нужно. А опыт не врал.

— Можно и в Соликамск, — согласно закивал он. — Но если можно в Сочи, то зачем рваться на рудники?

— Резонно, — кивнул и я. Это была одна из любимых фраз папы, перешедшая ко мне по наследству.

— Ещё бы не резонно, — довольно ухмыльнулся Щука. — Не тупее паровоза, чай. Вот и я б на твоём месте полуторку свою бросил где-нибудь, а сам дальше на перекладных. Гро́ши-то есть ли?

— Водятся, вроде, — небрежно кивнул я. Брать денег у воров просто так — примета, от которой чёрные кошки, как говорится, разбивают зеркала пустыми вёдрами. То есть не просто к несчастью, а к… к полному.

— Вот и хорошо. С ними-то завсегда лучше, чем без них. Так что и молодец, что ханку пить не стал, вишь как оно ладненько всё складывается? — почему-то мне в его воодушевлении почудилась фальшь. Или не почудилась?

— Благодарю, дядь Коль, за чай вкусный, за разговор добрый. Пойду, пора мне, — встал я, задвигая стул на котором сидел.

— А и давай. А домой-то, коли гро́ши есть, и не ходил бы, может? — со значением уточнил он. — Я, помнится, в Ростове как-то загорал, на улице Горького, в Богатяновском централе. Там один пассажир всё сказку читал. Автора не запомнил, помню только, что стрижка у него бабская была, под каре, и усишки тараканьи. Так вот там, паря, так было сказано: не слушай, сынку, баб! Судьба, говорит, твоя — доля бродяжья да финка калёная. Давнишняя сказка была, довоенная ещё. А с той поры, гляди-ка, особо ничего и не поменялось.

Я покосился через плечо, чуть задержавшись перед выходом. Но на этот раз фальши не ощутил и не заметил. Вполне возможно, что за отсиженные десятилетия дядя Коля и вправду не добрался в тюремной библиотеке до «Тараса Бульба», или, как в случае с Маяковским, запомнил сказанное так, как услышал. Но дело было не в этом. Главным было то, что я снова поймал себя на той неожиданной прошлогодней мысли, что нет никакого значения, как говорятся слова. Слова вообще значения имеют немного. А вот о том, как причудливо сплелись бессмертная русская классика и не менее бессмертный блатной фольклор, можно было и задуматься на досуге. Например, в поезде. По пути, например… Да куда угодно. Ну, кроме Соликамска, пожалуй.

Глава 4

Ключ оставь под ковриком

«Рома» встретил прохладно. Да, машину я звал по имени. Как превратился Додж Рам в Рому, вряд ли объяснил бы, но имя ему шло вполне. Я почитал в сети: кроме прямого перевода с латыни, «римский, римлялнин», у имени были трактовки с древнегреческого, «мощный, сильный, крепкий». Странно, вроде не должен был он так выстыть, не так много времени прошло с тех пор, как я закрыл дверь машины перед тем, как войти в свой дом. Ставший как-то вдруг резко чужим. Событий случилось много, а вот времени прошло от силы часа два. Почти три, ладно. Часы на руке, подарок Алины на годовщину, показали без четверти шесть вечера. Оперативно управился: жену уличил, друга пристрелил, жизнь разворотил всю к чёртовой матери и пошёл к чёрту. Нет, не так. Про дядь Колю такими словами даже думать нельзя. Он-то совершенно точно не чёрт, он человек уважаемый, авторитетный.

Как бы оно всё не выглядело и не называлось в терминах криминального или любого другого мира, получилось успеть очень много за очень мало времени. С точки зрения модного нынче тайм-менеджмента и бизнес-эффективности — великолепный результат. С точки зрения маленького Миши Петелина — ужас и кошмар. Родителю и Взрослому Петлям тоже не нравилось. Но если первый скупо осуждал порывистые и нелогичные с его точки зрения действия, то второй был больше занят стратегическим планированием. И был в очередной раз прав. Стоя на пепелище можно, конечно, с тоской вспоминать былое. Погрустить, поплакать даже, пеплом обсыпаться, скорбя об ушедшем времени, утраченных людях и чувствах. С наслаждением пожалеть себя любимого. Можно. Но зачем?

В такие моменты, как я читал, видел в кино и сериалах, люди очень часто слетали с катушек и устраивали такие штуки, последствия которых потом уставали разгребать. В который раз вспомнились те беседы в ночном марийском лесу под перепляс лепестков вечного пламени. С их простой, местами грубоватой, но неоспоримой мудростью. Плохо? Бывает. Готов лечь и помереть, жалея себя? Нет? Уже хорошо. Тогда вставай и иди. Хотя бы до первого дерева, до первой попавшейся волчьей лёжки, где можно будет хоть на листочке, хоть в голове нарисовать сперва ближайшую тактику, которая исключит варианты «лечь и помереть». А потом, отдышавшись, поставить новую цель. И пойти к ней. Сперва медленно, тяжко переставляя ноги по пояс в снегу. А потом уже и бегом, рысцой-намётом, когда станет понятно, что цель верная и дорожка к ней та самая, нужная, прямая, по которой идти и Бог, и люди помогают. А в первую очередь, и что важнее всего остального, сам себе не мешаешь.

Опустилось водительское стекло большого пикапа. Из него вылетели и звякнули о камни дорожки, что вела к чужому дому, золотые Ролексы. Подарок чужого человека. Они всё равно остановились почему-то. Время встало. Здесь и сейчас. Показав до отвращения наглядно, что здесь и сейчас делать больше совершенно нечего. Забулькал могучий движок, и здоровенная тёмно-синяя баржа отчалила, увозя меня. Улица Освобождения наконец-то освободила меня. Или я её.

Звук двигателя как-то всегда успокаивал, умиротворял. Есть что-то магическое, сакральное в этих штуках: стрелка датчика топлива на максимуме, уверенный рокот здоровенной чугунины под капотом. И всё это наверняка имело бы простые объяснения, вроде: «полный бак значит, что ехать можно будет долго» и «надёжность мотора значит, что до капиталки ему ещё работать и работать». Но логика всегда убивает магию. И мне проще было думать о том, что машина эта была как-то чудесным образом мне и беспроблемным транспортом, и верным другом. И памятью об отце.

Движок басил уверенно, спинка сиденья прижималась к спине, когда две с половиной тонны железа «выстреливали» со светофора со скоростью «восемь секунд до сотни». Казалось, что и в самом деле старый друг обнимает за плечи и бубнит: «да забей, Миха, нормально всё будет, прорвёмся!». У меня был такой друг, Кирюха. Со школы. Здоровенный, надёжный, лучший. Не прорвался сквозь девяностые.

Рому оставил на парковке у офиса. Последние три года агентство располагалось возле ипподрома. Удобно — вроде, и не самый центр, и не пригород, вполне себе. А что не так понтовито, как хотелось Откату, так нам и светиться лишний раз не было смысла. Первый наш офис на Советской, по которому Славка регулярно и навязчиво скучал и тосковал, я продал, когда стало туго с заказами и деньгами. Отказав финансовому директору, который как-то уж больно настойчиво убеждал взять кредит и переждать, пока всё не наладится. Как Бог отвёл тогда. И с оборотами лучше не стало, и банк, дававший лучший, по словам Отката, процент, оказался недолговечным. И когда у него отозвали лицензию, очень многим в городе стало грустно. Но не мне. Я никогда не гнался за блеском и пафосом. Ну, только если их не предусматривали пожелания заказчиков и тех.задание.