Барин (СИ) - Уленгов Юрий

Мне не хватало людей. Не хватало отчаянно. Копать ров, насыпать вал, строить вышки… А ведь помимо обороны нужно ещё и жить.

Надо по ручью подняться, найти запруду и разрушить её — мельница без воды не работает, а без мельницы нет муки, а без муки нет хлеба. Надо пахать — заморозки кончились, земля просохнет через неделю-другую, а если пропустим сев, то к осени будет голод, и мертвяки покажутся меньшей из бед.

Огороды крестьянские тоже сами собой не вскопаются. И всё это — теми же двадцатью пятью мужиками, которые одновременно должны копать ров, ставить вышечки, учиться стрелять и нести дозоры.

А ещё — заводик. Селитряный заводик, в котором сидела нежить и который нужно зачистить, чтобы наладить собственное производство пороха. Без пороха фальконет — просто бронзовая тумба, а поджиги — палки с дыркой. Козодоевского бочонка надолго не хватит, а снова ехать к Козодоеву… Опять поклоны, условия, семьдесят процентов или тройная цена…

Я потёр виски.

Ладно, сначала — орда. Если её не пережить, то пахать и сеять будет некому. А значит — бросаем все силы на оборону. Ров, вал, засека, вышечки. Потом, когда стены будут стоять и дозоры расставлены, — можно будет думать о заводике, о пахоте, о Козодоеве и его сере. Не раньше.

Потом. Всё — потом.

Я сложил схему, убрал в ящик стола, поднялся и вышел из кабинета.

Внизу, на первом этаже, валуйковские бабы уже возились по хозяйству — кто-то мыл полы, кто-то штопал какие-то тряпицы, двое мальчишек дрались из-за деревянной лошадки и были немедленно разняты подоспевшей бабой, которая огрела обоих полотенцем с точностью, выдающей многолетнюю практику. Дети заткнулись, баба невозмутимо вернулась к печи.

На улице суетились мужики. Ерофеич уже распределил работы — и куда подевалась его вечная нерасторопность? — мимо меня протащили длинное бревно, кто-то звенел пилой, кто-то долбил местами мёрзлую ещё землю лопатой у частокола. Степан стоял возле будущей вышечки, задрав голову, и что-то прикидывал, щуря один глаз. Рядом уже лежали отобранные брусья — шустрый мужик, всерьёз задачу принял.

Двое мальчишек — Прошка и ещё кто-то — пилили бойницу в частоколе под присмотром деда Игната, который руководил процессом исключительно при помощи мата. Пила визжала, опилки летели, дед Игнат стоял, подбоченясь, и крыл пацанов такими конструкциями, которые и на ярмарке не каждый извозчик бы выдал.

У дальнего конца частокола валуйковские мужики уже копали. Петри в неизменной шляпе размечал колышками линию будущего рва, отмеряя шагами расстояние от стены. Дело он своё знал — колышки стояли ровно, через равные промежутки, будто по нитке.

Работа шла.

На всё это бесстрастно взирала коза, меланхолично жующая засохший прошлогодний стебель.

Я постоял на холме, оглядел всё это, вздохнул, и, поправив саблю на поясе, медленно пошёл в деревню. У меня тоже были дела. Много. На десятерых. А я — один. И за меня их никто не сделает.

Под сапогом чавкнула грязь. Я спустился с холма и пошёл работать.

Глава 4

Прошло часа два. Я успел обойти ров, который мужики начали копать перед воротами, поругаться с Ерофеичем из-за того, что колья для дна рва получились слишком короткие, поговорить с Кузьмой, оценить заготовку для вертлюга и даже немного помочь мужикам, строившим вышечку, когда в ворота заколотили наши лесорубы.

Запыхавшиеся, красные, все с выпученными глазами. За главного в этой партии был Митяй — мужик лет тридцати, кудлатый, с бородой до груди. С ним — ещё четверо. Четыре лесоруба и охранение с поджигой, стало быть.

— Барин! — заорал Митяй, ввалившись в ворота. — Барин, там мертвяки! В лесу!

Я отставил кружку с водой — денёк выдался тёплый, и я успел основательно запыхаться, даже сюртук снял. Посмотрев на Митяя, я почувствовал, как сердце медленно уходит в пятки. Не успели. Орда пришла. Теперь-то нас всех и…

— Так. Стой, — то ли Митяю, то ли самому себе, скомандовал я. — Дыши. Сколько их?

— Пятеро, барин, — Митяй согнулся пополам, упираясь руками в колени. — Мы это… как вы учили — увидали, да дёру. Еле ушли!

— Еле ушли? — я, моментально успокоившись, вскинул брови. — От пяти мертвяков? С поджигой и топорами?

— Так точно, барин, — подтвердил Митяй, всё ещё не поняв моего тона. — Как вы и говорили…

— Ну да, ну да… — пробормотал я. — А стрелять хотя бы пробовали?

— Конечно! — воодушевлённо подтвердил мужик. — Стреляли — да не попали. А перезаряжать уж не стали, драпанули, что было ног, — широко улыбнулся невероятно гордый собой лесоруб.

— Поня-я-ятно… — протянул я и оглядел не сулившим ничего хорошего взглядом пятерых здоровых мужиков с топорами и огнестрельным оружием, сбежавших от пяти бродячих мертвяков, которые, судя по всему, даже не были откормленными, — и почувствовал, как в затылке начинает пульсировать раздражение.

— Значит, получается, — стараясь говорить как можно спокойнее, начал я. — Вы, пятеро мужиков при оружии, не смогли сладить с пятью мертвяками. Которые, ходят медленнее, чем пьяный дьячок с обедни. Стрелок, значит, промазал. А остальные что? Топорами помахать забыли? Или побоялись, что топор затупится?

Перед воротами повисло густое молчание. Митяй шмыгнул носом. Кажется, до него стало доходить, что барин не то, чтоб не гордится тем, как выполнили его наказ, а очень даже наоборот.

— Ладно, — вздохнув, сказал я. — Сейчас вы идёте к Ерофеичу. Все пятеро. Скажете ему, что я велел поставить вас на ров. Копать, пока не стемнеет. Завтра — опять копать. Послезавтра — тоже. Пока не научитесь отличать мертвяка от пугала. Ясно? Ну и хорошо. Свободны.

Мужики понуро поплелись искать Ерофеича. Митяй, уходя, оглянулся — видно, хотел что-то сказать, но передумал. И правильно. Иногда лучше молчать, чем говорить. Посмотрев им вслед, я тяжело вздохнул, допил воду, и, подхватив сюртук, двинулся к дому.

В кабинете я пару минут постоял, глядя в стену и думая о том, что нагрешил я в этой жизни не так уж и много. По крайней мере, расплата за грехи мои, коей, несомненно, стало Малое Днище с его населением, казалась мне несколько несоразмерной.

Пять обычных, дохлых, медленных мертвяков, от которых любой здоровый мужик с топором отобьётся, если не будет стоять столбом от страха, — и мои лесорубы от них сбежали. А ведь таких мужиков у меня двадцать пять. И Григорию их ещё в ополчение превращать… Эх. Удачи охотнику…

Впрочем, злиться на мужиков было бессмысленно. Они не солдаты. Они крестьяне, которые до моего приезда прятались за частоколом и молились, чтобы мертвяки прошли мимо. Их нужно учить. Но учить — это время, а времени у меня не было.

Зато у меня была идея.

Я открыл нижний ящик стола, отпер шкатулку и достал камень. Зелёный, тяжёлый, он лежал на моей ладони. Холодный, гладкий и тихий. Ни вспышек, ни зова, ни зелёного свечения — просто камень. Пока не наденешь.

Что ж, кажется, настало время его испытать.

Я сунул камень в карман, взял штуцер, перевесил саблю поудобнее, и, проверив в жилетном кармане терцероль, вышел из кабинета. Зашёл в кладовку, прихватил там пустой мешок и двинулся на выход.

У ворот, ожидаемо, я столкнулся с Ерофеичем.

— Барин, а вы куда это? — староста с подозрением уставился на мешок.

— В лес, Ерофеич. Ненадолго. У меня там дело есть.

— Один? Да нашто? Мужиков возьмите!

— Нет, Ерофеич. Мужики мне пока только мешать будут.

Ерофеич открыл рот, закрыл, потоптался — и отступил. Спорить с барином, когда у того такое лицо, было бесполезно, и Ерофеич уже успел это выучить. Я дождался, пока за мной закроют ворота, и неспешно двинулся по дороге.

До места, где лесорубы рубили деревья, я добрался за полчаса. Посреди поляны валялись три срубленных бревна, вокруг были следы. То ли мужики натоптали, то ли уже мертвяки — неясно. Да и неважно. Сунув руку в карман, я достал камень, надел на шею и огляделся.

Мертвяков я учуял раньше, чем увидел. Не носом — даром. С камнем на шее мир изменился, и холодные, тусклые огоньки мёртвых разумов проступили в темноте леса, как угольки в остывшей золе. Пять штук, россыпью, шагах в ста от поляны. Бродили меж деревьев, бессмысленно, как скотина в загоне.