Дикий (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич

Поезд набрал скорость. Колёса ровно застучали на стыках. Я сделал глоток чая.

Интересно другое. Почему именно сейчас? Почему не месяц назад? Не три? Что изменилось? На этот вопрос ответа у меня не было.

Может, действительно у них начались сложности с легендой. Может, наверху сменился человек, который контролировал дело. А может, в девяносто первом году у государства появились проблемы посерьёзнее какого-то старшего лейтенанта. Последний вариант мне почему-то казался наиболее правдоподобным.

Я посмотрел в окно. За ним уже давно не было Москвы. Только темнота, редкие огни станций и моё отражение в стекле.

Старший лейтенант. Я снова едва не рассмеялся. Утром я был арестантом Лефортово, к вечеру выяснилось, что всё это время я являлся офицером Советской Армии, находился в распоряжении начальника ГРУ, получал какое-то денежное довольствие, о котором даже не подозревал, а теперь официально ехал в отпуск. Жизнь явно решила компенсировать год однообразия сразу.

Вот только радости почему-то не было. Дом приближался с каждым стуком колёс, а вместе с ним приближалась больница. Бабушка. Макс, которого я так и не смог найти. Кооператив, о котором ничего не знал почти год. Дом. Деньги. И родители…

При мысли о последних я снова непроизвольно скрипнул зубами от злости, но тут же взял себя в руки. Нет. Орлов прав. Сначала нужно разобраться. Потом всё остальное. Нужно увидеть её своими глазами, поговорить с врачом, понять, насколько всё серьёзно. Потом найти Макса и выслушать его. Я пока знал ситуацию только со слов тёти Вали. Этого хватало, чтобы хотеть убить родителей, но было недостаточно, чтобы действительно что-то делать.

Я допил чай и поставил стакан на столик, а потом поймал себя на мысли, которая неожиданно немного успокоила. Мне больше некуда было торопиться. Поезд уже шёл. Я сделал всё, что мог. Получил отпуск. Купил билет. Ехал домой. Быстрее этот состав от моей злости всё равно не поедет.

Я забрался на верхнюю полку, подложил под голову свёрнутую куртку и закрыл глаза. Снизу тихо переговаривались старики. За стенкой кто-то смеялся. Пахло чаем, колбасой, железной дорогой и табачным дымом из тамбура. Обычный поезд. Обычные люди. Никто не заглядывал в глазок. Никто не считал ложки после еды и не отпирал дверь ключом снаружи. Я мог встать, когда захочу. Мог пройти по вагону. Мог открыть дверь купе. Мог выйти на станции. Свобода, оказывается, состояла из удивительно простых вещей.

Я повернулся лицом к стенке. Завтра буду дома. И только перед самым сном понял, что думаю об этих словах со страхом. Афганистан, Анголу, войну и Лефортово я уже пережил. А вот что осталось от моей прежней жизни после года моего отсутствия, мне только предстояло узнать.

Проснулся я оттого, что поезд начал тормозить. Сначала даже не понял, где нахожусь. Над головой качнулась сетка для вещей, где-то в коридоре хлопнула дверь, проводница громко объявила название станции, и только тогда память вернулась сразу целиком. Дом.

Я сел на полке, опустил ноги и посмотрел в окно. День уже приближался к полудню. Вот это я поспал… почти до обеда, давно со мной такого не было. В камере я вставал всегда рано, ложился по команде «отбой», и за год привык к такому расписанию, а тут видимо мой мозг вспомнил, что его придерживаться уже не обязательно.

За окном была серая мартовская погода. Снег с дождём, небо затянуто тучами. Мрачно и сыро. Как раз под стать моему настроению. Я вздохнул, потер ладонями лицо и быстро начал собираться.

Мужик в спортивном костюме уже стоял в коридоре со своей клетчатой сумкой, перегораживая всем проход. На него беззлобно ругались, он так же лениво огрызался, но возвращаться в купе видимо не собирался. Старики ещё неторопливо укладывали остатки еды в авоськи. Я натянул куртку, проверил документы, забросил рюкзак на плечо и тоже вышел в коридор, перешагнув через баул толстяка.

Поезд остановился, и я вышел на платформу. Людей на ней было много. Кто-то встречал родственников, кто-то торопился к выходу, носильщики катили тележки, возле вагона ругалась какая-то семейная пара. Я на секунду остановился среди всей этой суеты. Никто меня не встречал. И неудивительно. Бабушка лежала в больнице. Макс вообще неизвестно где.

Я пошёл к выходу. Вокзал почти не изменился. Те же высокие потолки, те же лавки, те же очереди возле касс. Изменилось разве что количество людей с огромными сумками. Таких теперь было столько, будто половина города решила одновременно куда-то переехать. Возле выхода стояли несколько частников.

— Куда, командир?

Я остановился. За рулём старенькой «Волги» сидел мужчина лет пятидесяти в кожаной кепке.

— До городской больницы сколько?

Он назвал цену. Я поморщился.

— Ты чё мужик, на правительственном ЗИЛе меня туда вести собрался, с кортежем?

— Такси вон там, — спокойно ответил он и кивнул куда-то в сторону. — Можешь очередь постоять.

Я посмотрел. Очередь действительно была.

— Поехали.

Торговаться не хотелось. Рюкзак бросил на заднее сиденье, сам сел рядом с водителем.

— Какая больница?

Я назвал номер.

— Корпус знаете?

— Кардиология.

— Понятно.

Машина тронулась. И вот только теперь я по-настоящему увидел город. Он изменился. Не так, чтобы я перестал узнавать улицы, но достаточно, чтобы появилось странное ощущение: вроде бы всё своё, а в деталях уже чужое. На остановках стало больше людей. Возле магазинов — больше очередей. У одного гастронома толпа тянулась почти до угла здания.

— Что дают? — спросил я.

Водитель глянул туда.

— Масло вроде.

— И за маслом такая очередь?

Он посмотрел на меня с любопытством.

— Ты откуда приехал?

— Из Москвы.

— В Москве, что ли, очередей нет?

— Есть.

— Тогда чего спрашиваешь?

Я пожал плечами. Объяснять, что последний год главным магазином моей жизни был тюремный ларёк, я не стал.

Ехали минут двадцать. За это время я увидел пару новых кооперативных ларьков, несколько вывесок, которых раньше не было, и несколько неорганизованных, спонтанных базарчиков, на которых торговали всякой всячиной прямо с разложенных на асфальте картонок или раскладушек. Продавцы были похоже друг на друга как две капли воды. Серые, уставшие лица, куча слоев одежды, в глазах безнадега… Это окончательно испортило мне настроение.

Машина свернула к больничному комплексу. Я расплатился, забрал рюкзак и направился к главному корпусу. На проходной пришлось выяснять, где находится нужное отделение. Потом искать другой корпус, подниматься на второй этаж и снова спрашивать. Возле кардиологии меня остановила медсестра.

— Вы к кому?

Я назвал фамилию бабушки.

— Посещения после четырёх.

Я посмотрел на часы. Было ещё только начало второго.

— Я из другого города приехал.

— У нас порядок для всех один.

— Я понимаю. Но она после приступа. Мне нужно хотя бы узнать, как она.

Медсестра посмотрела на рюкзак, потом на меня.

— Вы кто ей?

— Внук.

— Подождите.

Она ушла. Я остался стоять возле стены. Мне стало страшно. До этого всё происходило слишком быстро. Москва, Генштаб, вокзал, поезд, дорога. Было чем занять голову. Нужно было получать бумаги, искать билет, куда-то идти, что-то решать. А сейчас решать было нечего. Оставалось только снова ждать. Меня уже только одно это слово начинало раздражать. Через несколько минут медсестра вернулась.

— Врач сейчас подойдёт.

— Она жива?

Вопрос вырвался сам. Медсестра даже остановилась.

— Жива. В сознании.

Я выдохнул. Наверное, слишком заметно, потому что лицо у неё стало мягче.

— Вы не волнуйтесь так. Состояние тяжёлое было при поступлении, сейчас стабильнее.

— Можно увидеть?

— С врачом поговорите.

Ждать пришлось ещё минут десять. Появился мужчина лет пятидесяти в белом халате, с уставшим лицом и очками в толстой оправе.

— Вы внук Анны Ивановны?

— Да.

— Пройдёмте.