Анна с трудом поднялась, ноги гудели, подагра терзала суставы.
У окна она остановилась. Тучи расходились, и вечернее солнце, пробившись сквозь мглу, залило Лондон багряным, тревожным светом.
Над крышами восточного Лондона черным, обугленным перстом грозил небу шпиль Белой башни. При виде руин внутри закипала холодная, бессильная ненависть. Адресовалась она, впрочем, не Петру и даже не французам.
Смирнову.
Инженеру, безродному выскочке.
Не высадив на ее берег ни единого солдата, не выиграв (насколько ей было известно) ни одной битвы в поле, он поставил Британию на колени. Одним ударом. Наглой, безумной атакой с неба он сломал флот, сжег крепость и унизил нацию.
И выиграл, даже не вступив в войну по-настоящему.
— Будь ты проклят, Смирнов, — прошептала Анна, сверля взглядом закопченный шпиль. — Будь ты проклят во веки веков.
Глава 28
Даже пятьсот метров высоты не спасали от амбре Босфора: сквозь щели в обшивке тянуло гарью, тухлыми водорослями и жареной скумбрией. Гондола «Катрины-1» лениво подрагивала, переваливаясь через невидимые воздушные ухабы, словно тяжелый баркас на зыби.
Склонившись над навигационным столом, я делал вид, что поглощен корректировкой курса, хотя все мое внимание было приковано к царю. Государь впервые ступил на рифленую палубу моего флагмана, и момент этот стоило занести в скрижали истории.
Латунный налобник перископа впился в лоб Петра. В тесной рубке, забитой приборами и переплетением медных трубок, его двухметровая фигура, обтянутая простецким шкиперским кителем, должна была выглядеть слоном в посудной лавке. Однако он врос в это пространство мгновенно, сроднившись с механизмами. Широкие ладони, задубевшие от плотницкого топора и румпеля, вращали кремальеры наводки с пугающей, почти ювелирной деликатностью.
— Эк его раскорячило… — донеслось глухое бормотание. Царь жадно пил картинку из линз. — Весь мир на блюде. Вон Айя-София, купол золотом полыхает. Вон казармы янычар, до сих пор чадят. А вон там… Галата?
— Верно. Генуэзская башня.
Петр отпрянул от окуляра. В его глазах плясал тот самый бешеный отблеск, который когда-то погнал его стругать доски на верфи. Огонь первооткрывателя. Однако теперь к нему примешивалась ледяная стынь абсолютной власти.
— Страшная сила, — он провел рукой по холодному шпангоуту, словно лаская любимую лошадь. — Я полагал, война мне понятна. Линейный строй, картечь, редуты… Здесь же… Глаз Господень. Ты взираешь с небес, и ни одна мышь не укроется. Ни за стенами, ни в трюмах.
Взглянув в иллюминатор, он вперил взгляд в распластанный внизу Константинополь. Царьград. Жемчужину, вырванную нами из глотки Порты одним хирургическим надрезом.
— Догадываешься, куда мысли мои текут? — Петр резко развернулся на каблуках.
— В сторону Рима, Государь?
— В логово его, проклятого.
Подойдя к карте, пришпиленной к переборке, он ткнул мозолистым пальцем в «сапог» Апеннин.
— Царьград наш. Портсмут — груда углей. Вена сидит тихо, как мышь под веником. Европа лежит пластом. И вот он, Ватикан. Рукой подать. Через лужу перемахнуть.
Зрачки царя сузились в точки.
— Армия становится обузой, Петр Алексеевич. К чему нам обозы, фураж, холера в лагере? У нас есть эскадра «Катрин». И один вонючий подарок…
— Тиоацетон, надо же, запомнилось, — кивнул царь, пробуя слово на вкус. — Долетим до Ватикана к послезавтра. Зависнем над куполом Святого Петра. И гаркнем Папе Клименту: «Выползай, старый пес, время каяться».
Усмешка Петра вышла волчьей.
— Мы унизим их. Заставим ползать в пыли, как они заставляли нас веками. Весь мир можно взять за кадык, граф. Прямо сейчас. Одним сжатием пальцев.
Технически план был безупречен. Эскадра в сборе, уголь найдем, а пара бочек химии превратит Вечный город в бедлам за полчаса. Папа подпишет дарственную хоть на собственные кальсоны. Однако логистика — наука бессердечная.
— Исполнить можно, Государь, — я захлопнул журнал учета боеприпасов, оставив палец на закладке. — Только в трюмах шаром покати.
— Сколько? — коротко бросил он.
— Семь контейнеров «Благовония». Этого хватит, чтобы испортить аппетит жителям Трастевере. Для полноценного ужаса, как в Англии, мало. Придется переходить на зажигательные.
— Жечь Рим… — протянул Петр. — Картина была бы достойная кисти.
— Достойная, — согласился я. — Нерон обзавидовался бы. И последствия будут соответствующие, станем чудовищами, страшнее Антихриста. Против нас встанут все, даже покойники из могил вылезут. Хотя мы всегда были такими для них.
Петр отошел от иллюминатора и сел в кресло.
— Знаешь, граф… А ведь дело говоришь. И черт с ним, что объединятся. Объединенных бить даже сподручнее — все в одной куче.
Он поднял на меня взгляд, неожиданно тяжелый, лишенный прежней мальчишеской бравады.
— Проблема в другом. Противника нет.
— Не понял?
— Оглянись. — Он обвел широким жестом приборы, шкалы, небо за стеклом. — Мы обогнали их. На век. А то и на два. Паровые машины, сталь, воздушный флот.
Петр хмыкнул, правда без злости, скорее с усталым превосходством.
— Можно раздавить их сапогом. Превратить города в щебень. Передушить королей, как котят. Но цель?
Он снова поднялся, загораживая плечами свет из иллюминатора.
— За десять лет, граф, они нас не догонят, даже если порвут жилы. Мы возведем заводы, кинем твои «железные дороги», поднимем школы. Мощь наша станет такова, что война потеряет смысл. Достаточно будет просто глянуть в их сторону, нахмурив бровь, и они сами принесут ключи на бархатной подушке.
Я слушал и с трудом верил собственным ушам. Вечный бомбардир Петр, живущий от штурма к штурму, рассуждал категориями геополитической стратегии. Он уловил суть: технологический разрыв — это не просто пушка большего калибра. Это переход в лигу богов.
— Пепел Рима нам без надобности, — продолжал он. — Казна с него пуста. А вот живой, процветающий Рим, платящий дань… это полезно.
— У нас есть кардинал Орсини, — подсказал я. — Этого рычага хватит, чтобы держать Папу в тонусе. Без всяких бомбардировок.
Я незаметно перевел дух.
— Ты прав, Государь. Рим отменяется?
— Отменяется штурм, — поправил он, поднимая палец. — Политика только начинается.
Я позволил себе легкую усмешку.
— Царьград переварить надо. Азов в порядок привести.
— И Версаль твой… Ты же сулил мне фонтаны, каких свет не видывал?
— Было дело.
— Вот и займемся созиданием. Ломать — не строить.
Глядя на профиль самодержца на фоне грозового неба, я осознал масштаб перемены. Одержав верх над Османами, Петр совершил важный прорыв — обуздал собственных демонов. Жажда немедленного разрушения уступила место архитектору империи.
Он сделал ставку на будущее.
Петр глубоко задумался и хранил молчание.
— Знаешь, генерал, — послышался голос императра. — Век свой я глядел на закат.
Палец с траурной каймой грязи под ногтем ткнул в стекло, указывая на запад.
— Амстердам, Лондон, Вена… Я бродил по их верфям, словно нищий школяр. Ощупывал шпангоуты, лакал их пиво, задирал голову на каменные фасады. Зависть разъедала меня, как ржавчина, до зубовного скрежета.
Усмешка вышла кривой, болезненной.
— Казалось, мы — дикари, кормящие вшей на болоте, тогда как у них — парадиз. Порядок. Разум. Эту благодать я тащил к нам волоком, выдирая с мясом. Рубил бороды, кромсал кафтаны, вколачивал науку дубиной, полагая, что в немецком платье и жизнь сразу пойдет на немецкий лад.
Петр резко развернулся на каблуках.
— Мечта перекроить Россию в Европу, по лекалам, сдохла.
Обведя широким жестом дымный горизонт, где наши «Нартовы» утюжили волну, а армия разбивала лагерь, он встал и выпрямился во весь свой саженный рост.
— Глядя на них отсюда, с высоты птичьего полета, я задаюсь вопросом: к чему нам теперь этот тесный, склочный европейский курятник?
