Наследник империи. Дилогия (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич

– Вот те раз! – ахнул Нобель.

– А она, по слухам, вышла замуж, уже будучи беременной.

– От великого князя?

– Разумеется. Родственница Гукасова Павла Осиповича. Да‑с. Она Георгия Александровича с ним и познакомила.

– Ну надо же. – Покачал головой Нобель. – И кого родила?

– К счастью, дочку. С ней попроще будет дела уладить.

– Пожалуй. А что Георгий Александрович?

– Выказывает удивительную выдержку. Общается ровно. Разве что, когда в гости к тому своему новому сослуживцу идет, обязательно ребенку подарок несет. Но это можно и как обычную вежливость трактовать.

– А вы видели ребенка? На кого похожа девочка?

– Увы, – развел руками Лианозов. – Да и маленькая она еще.

– Ну, за детей! – произнес Эммануил тост, и они выпили по рюмочке коньяка.

Чинно закусили.

А Нобель в этом деле охотно бы мог подменить профессора Преображенского из «Собачьего сердца». Закуску ценил и любил. Впрочем, для состоятельных людей эпохи это было скорее нормой. И профессор передавался Булгаковым как осколок прошлого, в том числе и через эту черту.

Пожевали.

Помолчали.

И Лианозов начал плавно смещать к интересующей его теме:

– Эммануил Людвигович, а скажите мне… хм… Вы ведь следите за тем, что наш юный великий князь делает?

– За Георгием Александровичем? – Нобель удивленно поднял бровь. – Помилуйте, за его похождениями следит добрая половина империи, а вторая половина – делает вид, что ей неинтересно, но очень внимательно слушает. Чего стоит только его выходка с Гиппиус? Взял и забрал жену у мужа прямо с прогулки, да повез в номера. Да, муж не работник и борозды не вспашет, но хоть какие‑то приличия соблюдали. Да‑с. А этот скандал с той молодой бомбисткой?

– С Крупской?

– Может быть. Я совершенно не запомнил, как ее зовут. Это ведь выходка похлеще будет! Злые языки поговаривают, что наш великий князь не разменивается на мелочи. И то упадок… хм… сношает, то революцию.

– Будем надеяться на то, что наши гусары не воспримут это, как руководство как вызов. – улыбнулся Лианозов.

– Ну что вы? Это же перебор даже для них. – хохотнул Нобель.

– Какое обидное поражение! Морской офицер перещеголял в любовных похождениях наших кавалеристов! Как им теперь своим коням в глаза смотреть?

– Побойтесь бога, Георгий Мартынович! Все эти социалистки – жуть какие страшны и занудные. Что им с ними делать?

– Как будто с поэтессами и актрисами нужно делать что‑то иное. – фыркнул Лианозов. – Что же до красоты, то вы рассуждаете так, словно гусары во все эти похождения трезвыми ходят.

– Боже… – рассмеялся Эммануил. – Я непременно это передам знакомым гусарам.

– Они же меня зарубят! – наигранно всплеснул руками Лианозов.

– Что вы? Никаких имен! Просто как слухи. Скажу, что над ними уже в столице насмехаются, дескать, слабы – уступили какому‑то морскому лейтенанту.

– Бедные бомбистки, – покачал головой Георгий Мартынович.

– Ничего‑ничего. Это дело намного более приятное и естественное дело, нежели устои подрывать.

– Что да, то да. – кивнул Лианозов. – Как пошутил Георгий Александрович, им можно повязывать красные косынки и просить скандировать в процессе что‑то в духе «Liberté, Égalité, Fraternité[1]» вместо стонов.

– А он затейник!

– Умеет жить! – хохотнул Лианозов. – Впрочем, это он скорее шутил, выдавая вредный совет за рекомендацию.

– Слушайте, вы же хорошо знакомы с великим князем. Может быть, вы откроете эту завесу тайны?

– Какую же?

– Стихи, которые опубликовала Гиппиус. Это ведь совсем на нее не похоже. Да и ни на кого из старых, известных поэтов. Неужели их писал сам Георгий Александрович?

– Эммануил Людвигович, стихи – это пена, – отмахнулся Лианозов. – А под пеной – пиво. И оно, я скажу вам, весьма крепкое. Скорее даже крепленое.

– Даже так?

– Вы что‑нибудь слышали про Саратов и наш к нему интерес?

– Наш? – хмыкнул Нобель.

Лианозов неопределенно пожал плечами и улыбнулся, говоря этим даже больше, чем можно было выразить словами.

– Кое‑что слышал. – осторожно произнес Эммануил. – Затеваете там заводик поставить? Полагаю, керосиновый. Так?

– Керосиновый заводик, – медленно повторил Лианозов, а потом подался вперед и уже тише продолжил: – Эммануил Людвигович, дорогой вы мой, затевается не заводик. Затевается дело такого масштаба и дерзости, что и не пересказать. Под него уже набежало два миллиона рублей до того, как первый камень положили.

– Зачем столько? – несколько удивился Нобель.

– Первая очередь переработки – миллион пудов нефти. С перспективой до десяти. Причем не далекой.

Эммануил нервно сглотнул.

– И куда это все продавать? Великий князь – человек молодой и может не понимать, но вы… столько просто не купят.

– Все верно. Сейчас не купят.

– Сейчас? Вы что‑то знаете?

– Ну это же все на виду, Эммануил Людвигович. Видели самобеглую коляску великого князя? Это, как он сам выражается, поповозка – для перемещения собственной попы по дорогам. Но и их уже готовят к запуску в серийное производство. Путиловский завод и завод Яковлева будут делать всю начинку, а экипажная мастерская Френзе – собирать их и клеить корпуса из фанеры. Да еще одну велосипедную мастерскую к делу пристроили. Там сейчас осваивают новые колеса с пневматическими шинами нового строя – им боковые стенки как‑то укрепляют. Зачем не спрашивайте. Как тоже. Я особенно не интересовался.

– И сколько? Сколько он планирует их выпускать? Этих поповозок.

– Поначалу будут по десять автомобилей в месяц делать.

– Как‑как? Автомобилей?

– Он сам их так называет. Поповозка же шутка.

– Я погляжу – его хлебом не корми дай пошутить.

– И не говорите. Он порой бывает остер на язык – не пересказать. Но метко бьет словом. Что опытный егерь. Из‑за чего – хоть стой, хоть падай. Так вот – автомобили. Их он собирается делать по десятку в месяц. Для начала, так как спроса особого нет. Их станут дарить высокопоставленным чиновникам, чтобы те катались и увлекали остальных.

– Ну… – пожал плечами Нобель. – Это ничтожно мало чтобы повлиять на продажи.

– Все так. Но повторюсь – это поповозки. Впрочем, и на них можно от Георгиевского дворца до Гатчины за два‑три часа доехать. С относительным комфортом. А потом обратно. Главная же ценность не в них. Они первый шаг. Сейчас Георгий Александрович и собранный им коллектив инженеров работает над дешевым грузовым автомобилем. Чтобы мог быстро перевозить грузы, как две‑три телеги.

– Две‑три телеги… – медленно повторил Нобель, прикидывая, где это могло бы пригодиться.

– Представьте. Человек покупает такой грузовик и может за один лишь световой день сделать три ходки из столицы в Гатчину, перевезя грузов, словно шесть телег или больше. И на следующий день тоже. Отдыхать автомобилю как лошадям не нужно. И прокорм им тоже не нужен, когда они стоят без дела. Сплошная выгода. И Георгий Александрович хочет сделать такой грузовик еще и дешевым. Максимально дешевым, чтобы их могли купить как можно больше дельцов по всей стране. И ездить они будут на бензине. Понимаете?

– Хм. Понимаю, – кивнул Эммануил. – Но это только бензин.

– У него ВОТ такая программа моторизации России, – развел руками Лианозов. – Которая целиком и полностью завязана на нефти. Да и вообще – он считает, что будущее без моторизации и электрификации невозможно.

Нобель молча кивнул.

Спорить с этой максимой он не собирался.

Где‑то с минуту думал, глядя в пустоту, а потом спросил:

– Почему Саратов? Баку же ближе к нефти.

– Три причины. Первая – Баку – это окраина. И в случае войны она может быть утрачена. Добыча пусть будет там, где есть нефть – ничего с этим не поделать. А вот переработку лучше держать в безопасном и удобном месте.

– Странно, но ладно. – пожал плечами Эммануил. – А вторая причина?

– Логистика. Саратов стоит еще на большой воде, и можно танкерами возить нефть от Баку до него с минимальными издержками. Сам же город очень удобен – от него расходится сеть железных дорог во все стороны. Готовые продукты перегонки танкерами возить неудобно. Их лучше по железной дороге переправлять. Из Баку это сложнее и дороже, чем из Саратова. Мы посидели – посчитали. Оказалось, что да – заметно удобнее из Саратова работать. Лучше бы, конечно, из Нижнего, но тут третий фактор сказывается. Газ.