Наследник империи. Дилогия (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич

– Какое еще газ?

– Под Саратовом есть месторождение природного газа. А это очень дешевое и легкодоступное топливо для перегонки нефти. То есть, совокупно перевезти танкерами нефть в Саратов, перегнать ее там, и цистернами по железной дороге отправить до покупателей, будет заметно выгоднее, чем проворачивать все то же самое, но из Баку.

– Это… занятно, – нехотя кивнул Нобель. – Про газ это точно?

– Павел Осипович оплатил маленькую экспедицию, которая смогла найти и застолбить за ним то месторождение. Он сейчас его без лишнего шума оформляет.

– У нефти много отходов. Вы уверен, что правильно все посчитали?

– Эммануил Людвигович, – улыбнулся Лианозов, – отходов не будет. Потому что Георгий Александрович сейчас борется за то, чтобы перевести военный флот на мазут. И если уж говорить на чистоту – Георгий Александрович видит в нефти целый мир. И топливо, и смазки, и строительные материалы, и даже взрывчатку. Кроме того, по его словам, будущее химической промышленности без нефти будет крайне скудным. Но даже если идти по минимуму, только подумайте: военный флот России переходит на мазут. Представляете объемы казенных заказов? Гарантированных и многолетних.

Нобель представлял.

Очень хорошо представил.

– Он меняет весь рынок, – осторожно произнес Эммануил.

– Он считает, что, если рынка под ваш товар нету, его всегда можно создать. – улыбнулся Лианозов.

Нобель покрутил рюмку в пальцы, глядя на то, как играют в коньяке искорки.

– И заметьте, Эммануил Людвигович, какая выходит интересная арифметика. Керосин торгуется на мировом рынке. Там нас Стандарт Ойл душил и душить будет. Там торговые войны и бесконечные проблемы. А мазут для казенного флота – рынок внутренний. Закрытый. Туда Рокфеллер не дотянется при всем желании. Цену же определяет не биржа, а контракт с Морским министерством. И контракт этот, между нами говоря, будет подписывать человек, который сам же весь этот перевод флота на нефть и затеял.

– То есть, великий князь создает рынок под собственный завод?

– Великий князь готовится к войне, считая ее неизбежной. А завод, рынок, корабли и все прочее – кирпичики.

– А как же его дурашливость? Вы мне рассказываете совсем о другом человеке. Разве не он постоянно порождает скандалы и рекомендует повязывать бомбисткам красные косынки перед соитием?

– Эта цыганщина не более чем декорации.

– Серьезно? Никогда бы не подумал.

Лианозов же откинулся и добавил:

– Капитал, между прочим, собирается довольно быстро и серьезный. Я в дело войду, Гукасов, Манташев, бывший наместник Кавказа Михаил Николаевич тоже входит, и десятка полтора меньших дольщиков.

– И вы приехали ко мне… – медленно произнес Нобель.

– Я приехал к вам осетрины поесть, – невозмутимо ответил Лианозов. – Она у вас превосходная.

– И только?

– В том‑то и дело, Эммануил Людвигович, в том‑то все и дело… – произнес Георгий Мартынович и замолчал, задумчиво уставившись на кусок осетрины.

– В чем же дело?

– Он не хочет с вами работать, Эммануил Людвигович. Вот как есть – не хочет. И я… да что я? Мы все не можем пока его уговорить. А вы нам нужны. Без вас все это получается полумерой.

– А почему не хочет? Из‑за керосиновых войн? Из‑за отца? Мне кажется, что я с ним никогда не ссорился…

– Да, причем тут керосиновые войны⁈ – Лианозов махнул рукой. – Я, признаться, боюсь говорить. Если это станет известно, то…

– Клянусь! – порывисто произнес Нобель. – Все, что вы произнесете сейчас, останется в этой комнате, и только между нами.

– Когда мы начали обсуждать, кого звать в дело, первыми всплыли старообрядцы. Морозовы, Рябушинские, Рукавишников и прочие. Капиталы огромные, сами понимаете.

– Да‑да, конечно.

– Но Георгий Александрович от них отказался. Сразу и наотрез. И знаете почему? Говорит, что по данным полиции и жандармерии, старообрядческие капиталы кормят революцию: бомбистов, подпольщиков, беглых, провокаторов и прочих. Где прямо деньгами, где адвокатами, где укрывательством, где местом на фабрике для легализации, где статьей в газете, где еще чем. Не все. Но даже полиция не может отличить овец от козлищ в том болоте. А община у них такая, что тронешь одного – встанут все. Поэтому – никакого сотрудничества. Ни на каких условиях. Ищите, говорит, подрядчиков хоть среди чертей, но, только не среди них.

– Сурово.

– Сурово, но логично и здраво. Нет смысла сотрудничать с теми, кто тебе смерти желает только лишь потому, что ты Романов. Впрочем, это только цветочки. Ягодки впереди. Когда Павел Осипович предложил Нобелей, он тоже отказал.

– Но почему?

– Он сказал, что Нобели не считают Россию своей страной. Они здесь словно на заработках. Выражаясь образно – ваше сердце в Стокгольме, душа в Париже, а Россия – это промысел. Богатый, удобный, но чужой. Случись что, он полагает, вы соберете чемоданы, продадите дело англичанам или французам и уедете.

Нобель сидел неподвижно.

Только пальцы его медленно, очень медленно сжимались на подлокотнике кресла.

– И это не все, – произнес Лианозов, понизив голос почти до шепота. – Есть у него сведения по линии полиции или жандармерии, точно не скажу, источников он не раскрывает, что кто‑то в вашем семействе привечает тех же самых людей, каких и старообрядцы обхаживают. Причем, по его сведениям, дом Нобелей в этом деле бежит впереди старообрядцев. И я, говорит, не знаю – идиоты они, романтики или отрабатывают должок англичанам.

Тишина.

Прямо гробовая.

Минуты две так и простояла, пока Эммануил не уронил вилку на стол:

– Это… – его голос сел, но прокашлявшись, он продолжил. – Это чудовищно! Георгий Мартынович, это чудовищно и неправда! Мой отец положил на Россию тридцать лет своей жизни, и сам лежит на Смоленском кладбище! Я родился в Петербурге! Я подданный русского царя, я…

– Я вам верю, – серьезно произнес Лианозов. – Потому и приехал. Потому и говорю вам все это, рискуя его расположением. Эммануил Людвигович, поймите меня правильно. Я многое повидал и нутром чую: то, что затеял этот молодой волк – это дело просто невероятное. И мне горько думать, что вы останетесь за бортом этого парохода из‑за доноса каких‑то канцелярских крыс.

– И что мне делать?

– Объясниться, – произнес Лианозов, пожав плечами. – Но для начала посмотрите на ситуацию со стороны.

– И что видно со стороны? – как‑то растерянно спросил он.

– Ваш дед, Эммануил Эммануилович, ближе к старости бросил все и уехал в Швецию. Ваш дядя Роберт Эммануилович вот уже более десяти лет живет в Швеции, получая ренту от семейного дела. Он ведь не на Кавказе купил землю, чтобы лечиться, а под Стокгольмом – местом весьма странным для болеющего чахоткой. Другой ваш дядя Альфред…

– Я понимаю, – перебил его Эммануил Людвигович.

– И будет совсем не удивительным, – продолжил Лианозов, – если ваш дядя Альфред по доброе душевной кого‑то поддерживает в Париже. Без задней мысли. Но этот кто‑то на учете у полиции или жандармерии. И быть может, даже настоящий злодей, который пользуется его добротой.

Он замолчал, закончив мысль.

Выпил рюмочку.

И стал деловито закусывать. Хозяин дома же думал.

– Если он так настроен, то может мне действительно все продать и уехать? Может он прав? – наконец произнес Нобель.

– Вздор!

– Вы думаете?

– Вы хотите бросить все, чем жили вы и ваш отец из‑за кляузников? Эммануил Людвигович, дорогой вы мой, это же смешно! Это же дает им силу, и они станут травить честных заводчиков. Если уж вы сдадитесь, то представляете, что с остальными сделают?

– А старообрядцы? Думаете, их тоже оклеветали?

– А вот тут – не уверен. Ибо сам слышал многое. И видел – ведут они себя порой очень странно. Да‑с. Здесь и полиции не надо, чтобы понять – дело нечистое.

– Не уверен, что он захочет со мной объясняться.

– А вы и не ходите к нему объясняться. Вы идите к нему с деловым предложением. С форсунками, например, для мазутных котлов. Он, я слышал, очень увлекается котлами Ярроу. Поговорите с Бари и Шуховым. Не поверю, чтобы такие толковые люди не смогли бы ничего интересного придумать.