— По нашим подсчётам — около восьми тысяч человек. Расстреляны или отправлены в лагеря по спискам, которые он завизировал.
Восемь тысяч. Он помнил — цифры могли быть ещё выше. Репрессии свернулись раньше.
Но восемь тысяч — это восемь тысяч жизней.
— Свидетели?
— Есть. Бывшие сотрудники московского НКВД, которые работали с ним напрямую. Некоторые — уже арестованы по делу Ежова. Готовы давать показания.
— О чём?
— О том, как Хрущёв давил на следствие. Требовал ускорить аресты, увеличить лимиты. Лично звонил начальникам управлений, угрожал.
— Достаточно для дела?
— Более чем, товарищ Сталин. Но…
— Но?
Берия помедлил.
— Хрущёв — член ЦК. Первый секретарь Московского горкома. Его арест — это громкое дело. Будут вопросы.
— Какие вопросы?
— Почему он? Почему не другие? Люди начнут думать — кто следующий?
Сергей встал, прошёлся по кабинету.
— Пусть думают. Пусть боятся. Те, кто подписывал списки — должны бояться.
— Это может дестабилизировать…
— Что дестабилизировать? Систему, которая убивала невинных? Пусть дестабилизируется. Нужна новая система — где убивать невинных нельзя.
Берия молчал.
— Лаврентий Павлович, я понимаю твои опасения. Но решение принято. Хрущёв ответит за свои действия. Как и другие — в своё время.
— Когда арестовывать?
— Пока — не арестовывать. Сначала — Политбюро. Я хочу, чтобы дело рассматривалось открыто. Чтобы все видели доказательства.
— Это необычно…
— Это правильно. Хрущёв — не рядовой чекист. Он — руководитель. Его дело должно быть показательным.
Двадцать пятого августа Сергей вынес вопрос на Политбюро.
Заседание было закрытым — только члены и кандидаты. Никаких секретарей, никаких протоколов.
— Товарищи, — начал Сергей, — у меня есть материалы, которые требуют вашего внимания.
Он положил на стол папку с документами.
— Это — досье на товарища Хрущёва. Первого секретаря Московского горкома.
Шёпот прошёл по залу. Молотов нахмурился, Каганович побледнел.
— Какие материалы? — спросил Ворошилов.
— Документы о его участии в репрессиях. При Ежове.
Сергей раскрыл папку.
— Вот запросы на увеличение лимитов по расстрелам. Подпись — Хрущёв. Вот резолюции на списках арестованных. Снова — Хрущёв. Вот показания свидетелей о том, как он давил на следствие, требовал ускорить аресты.
Он обвёл зал взглядом.
— Общий счёт — около восьми тысяч человек. Расстреляны или отправлены в лагеря по спискам, которые он завизировал.
Молчание. Тяжёлое, давящее.
— Товарищ Сталин, — Молотов первым нашёл голос. — Хрущёв действовал в рамках тогдашней политики. Как и многие из нас.
— Действовал — да. Но масштаб имеет значение, Вячеслав. Одно дело — подписать список, который принесли. Другое — требовать увеличения лимитов, давить на следствие, лично звонить начальникам НКВД.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю рассмотреть вопрос о привлечении Хрущёва к ответственности. Как пособника Ежова.
Дискуссия длилась два часа.
Каганович защищал Хрущёва — они были близки, работали вместе. Молотов — осторожничал, не хотел создавать прецедент. Ворошилов — молчал, ждал, куда качнётся большинство.
Сергей слушал, не перебивая. Давал высказаться всем.
Наконец — подвёл итог.
— Товарищи, я слышу ваши опасения. Да, Хрущёв — не единственный, кто участвовал в репрессиях. Да, многие действовали так же. Но именно поэтому нужен показательный процесс.
Он встал.
— Мы осудили Ежова. Сказали — он виноват, он преступник. Но Ежов не действовал один. У него были пособники — те, кто помогал, кто требовал, кто подписывал. Если мы не накажем пособников — что это скажет? Что можно творить что угодно, пока есть на кого списать?
Молчание.
— Хрущёв — первый. Не последний. За ним будут другие. Но кто-то должен быть первым.
Он посмотрел на Молотова.
— Вячеслав, ты спрашивал — что я предлагаю. Предлагаю следующее. Снять Хрущёва с должности. Исключить из партии. Передать дело в суд.
— Расстрел?
— Нет. Не расстрел. Суд определит меру наказания. Но я рекомендую — лагерь. Пусть поработает там, куда отправлял других.
Пауза.
— Голосуем? — спросил Молотов.
— Голосуем.
Руки поднялись медленно, неохотно.
Молотов — за. После долгого колебания.
Ворошилов — за. Без колебаний — он не любил Хрущёва.
Каганович — против. Единственный.
Остальные — за. Большинством голосов.
— Решение принято, — сказал Сергей. — Товарищ Берия, обеспечьте исполнение.
Берия записал что-то в блокнот.
— Когда арестовывать?
— Завтра. Утром.
После заседания — разговор с Молотовым наедине.
— Ты понимаешь, что делаешь? — Молотов был мрачен.
— Понимаю.
— Хрущёв — первый. Ты сам сказал. Кто следующий? Эйхе? Постышев? Я?
Сергей посмотрел на него.
— Ты подписывал списки, Вячеслав?
Пауза.
— Да. Как и все.
— Сколько?
— Не помню. Много.
— Требовал увеличения лимитов?
— Нет. Подписывал то, что приносили.
— Давил на следствие?
— Нет.
— Тогда — не бойся. Есть разница между тем, кто подписал, не глядя, и тем, кто активно участвовал. Хрущёв — участвовал. Ты — нет.
Молотов смотрел на него — с чем-то похожим на надежду.
— Ты уверен?
— Уверен. Я не собираюсь уничтожать всех, кто запачкался. Это невозможно — и несправедливо. Но тех, кто запачкался больше других — накажу.
— Где граница?
— Граница — в действиях. Кто требовал, кто давил, кто наслаждался — виноват. Кто просто выполнял приказы — нет. Это — единственный критерий, который имеет смысл.
Молотов долго молчал.
— Ладно, Коба. Ты — хозяин. Но будь осторожен. Такие дела — опасны.
— Я знаю.
Ночью Сергей не спал.
Сидел в кабинете, смотрел на папку с делом Хрущёва.
Завтра — арест. Потом — следствие, суд, приговор. Человек, который в иной жизни пережил всех, — здесь отправится в лагерь.
Справедливо? Да. Хрущёв виноват. Документы не лгут.
Но судить человека за то, что он сделал здесь, — и одновременно помнить то, что он сделает в будущем, которое уже не наступит. Два приговора в одном. Справедливость — и предосторожность.
Глава 45
Окно
1 сентября 1937 года
Дождь начался под вечер.
Сергей стоял у окна кабинета, смотрел, как капли стекают по стеклу. За ними — размытые огни Москвы, силуэты кремлёвских башен, серое небо, наливающееся чернотой.
Шестнадцать месяцев.
Он считал не раз — и каждый раз цифра казалась неправильной. Слишком много для одной жизни. Слишком мало для того, что предстояло сделать.
Шестнадцать месяцев назад он проснулся в чужом теле. В чужом времени. В чужой судьбе, которая — он знал — вела к катастрофе.
И начал менять.
Капля сползла по стеклу, оставив мокрый след. За ней — другая, третья.
Что он успел?
Список получался длинным — если считать события. Тухачевский жив. Якир, Уборевич, Корк — живы. Тысячи освобождённых из тюрем и лагерей. Ежов арестован, Берия на его месте — опасный, но управляемый. Хрущёв — в камере, ждёт суда.
Кошкин работает над новым танком. Поликарпов — над новым самолётом. Конструкторы, инженеры, учёные — защищены, могут творить.
Армия не обезглавлена. Промышленность не парализована страхом. Система — всё ещё жестокая, всё ещё опасная — но уже не пожирает себя с прежней яростью.
Хорошо? Наверное. Если смотреть на цифры.
Но цифры — не всё.
Сергей отошёл от окна, налил себе чаю. Остывшего, горького.
За шестнадцать месяцев он научился многому. Научился говорить голосом Сталина — тихим, с грузинским акцентом, с паузами, которые заставляли людей нервничать. Научился ходить его походкой — неторопливой, тяжёлой. Научился курить его трубку, хотя в прошлой жизни не курил никогда.
Научился подписывать приказы, от которых зависели жизни тысяч.
