Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

Но почему эсэсовцы? Да, там были эти худшие из тварей. Думалось, что для них, безусловно, скотов, подобное – мелочно. Или в госпитале лежат такие чины, что и эсэсовцы им прислуживают?

Тяжело дыша, будто пробежал марш‑бросок, я на негнущихся ногах шагнул сквозь кусты к Лизе.

– Мы должны что‑то сделать, – выдохнул я шёпотом, но голос предательски сорвался на хрип.

Лиза резко обернулась. Увидев моё перекошенное лицо, она напряглась.

– Что там? – непонимающе уставилась она на меня.

– Они детей грузят… как скот! Как скот, Лиза! На убой… – меня била мелкая дрожь. – Отбить надо, пока не расстреляли. Я пойду один, вы только прикройте.

Я рванулся было вперед, но она жёстко, мертвой хваткой перехватила меня за воротник шинели.

– Стоять, – её голос хлестнул ледяной плетью. – Успокоился.

– Не могу я так это оставить! – глухо прорычал я, чувствуя, как бессильная ярость рвёт грудь на части.

– Ты рехнулся? – она дёрнула меня на себя, заставляя смотреть прямо ей в глаза. – Там рота охраны, Степан. Что ты сделаешь? Что мы сделаем⁈ Четверо против сотни⁈

Я стиснул челюсти так, что заскрипели зубы. В глазах темнело, сердце гулко ухало в ушах от подскочившего адреналина. Мне сейчас было плевать – хоть сотня их там, хоть тысяча…

Увидев мое состояние, Лиза сменила тактику.

– Я знаю, – она отпустила мой воротник и мягко сжала мою ладонь. – Я понимаю тебя. Но мы не можем. И задание сорвём, и детей не спасём. Ляжем здесь все – и никто в штабе даже не узнает, что здесь было. А завтра они следующую партию так же спокойно погрузят. И ещё одну. Ты же не дурак, Стёпа. Ты же это понимаешь.

Я молчал, тяжело дышал. Мои пальцы до побеления сжали её холодную ладонь.

– Понимаешь? – настойчиво повторила она, не разрывая зрительного контакта.

– Понимаю, – с трудом выдавил я. – Я обещал себе.

– Обещал он… – Лиза резко выдернула ладонь из моей хватки.

– Если бы тебя вот так везли, то я не смог стоять и смотреть, рассуждать о понимании. Долг… задание… все понимаю. Но говорю тебе, сержант госбезопасности Сабурова, не оставишь шанса детям, не начнешь думать, или слушать, как можно и детей спасти и задание выполнить… Я подчинюсь… Да ты сама себя сгрызешь тогда.

Она отвернулась, достала свой бинокль и, осторожно раздвинув ветки, прильнула к оптике. Я стоял рядом, уставившись в землю, в мокрую раскисшую хвою под сапогами.

Дикая ярость медленно отступала, оставляя после себя лишь выжигающую пустоту и острый стыд за секундную слабость. За то, что чуть не сорвался и не подставил группу. Вот же зараза… Я ведь любое зрелище мог выдержать: и вспоротые животы видел, и дотла сожжённые деревни. Но дети… Это всегда было моим слабым местом.

Спустя минуту я заставил себя поднять голову. На смену эмоциям наконец‑то пришёл холодный расчёт, мозг начал выверенно отщёлкивать тактические варианты.

– Ты права. Атаковать в лоб нельзя, – глухо сказал я, глядя на профиль Лизы. – Но узнать, куда их повезут, мы обязаны. Чтобы уже там… следующих детей.

Как же тяжело было говорить рациональные, но в моем мировоззрении аморальные слова. «Следующие»…

Она помолчала, обдумывая мысль, затем сказала:

– Согласна. Это можно сделать.

Я бросил взгляд на наши позиции. Алесь неподвижно лежал за своим валуном, вжимая приклад винтовки в плечо. Максимка всё так же сливался с корнями берёзы, не подавая признаков жизни.

– Отправим Алеся, – предложил я. – Он лесовик опытный. Пойдёт за машинами, определит конечный пункт.

Лиза коротко кивнула.

Я бесшумно скользнул к валуну и тронул здоровяка за плечо. Он мгновенно обернулся, вопросительно вскинув брови.

– Дело есть, – шепнул я. – Ползи сюда.

Когда мы подобрались к Лизе, она молча протянула ему бинокль. И как раз в этот момент со стороны лагеря донёсся натужный рёв моторов. Тяжёлые створки ворот со скрипом распахнулись, выпуска крытый грузовик. Пока Алесь ловил в оптику уходящую машину, я быстро обрисовал задачу.

– Там дети, Алесь. Полный кузов. Атаковать не можем, сил мало. Твоя задача – проследить маршрут. Узнать, куда везут. Их далеко увозить не станут. Ну пять‑шесть километров. После дождя следы от колес легко различить. Сперва на звук мотора, потом по следам.

– Сделаю, – его лицо потемнело, скулы напряглись. Он опустил бинокль. – Бегом за моторами мне, конечно, не поспеть. Но ты прав, что грунтовка раскисла, следы машин впечатаются глубоко. По грязевому следу пойду, никуда не денутся.

Он поправил ремень автомата, собираясь уходить, но Лиза придержала его за рукав.

– Будь осторожен. Если что‑то не так, если нарвёшься на засаду – возвращайся. Не геройствуй.

– А как же, – он чуть растянул губы в ободряющей, но невесёлой улыбке. – Ничего со мной не станется. Я живучий.

Алесь привычно проверил, легко ли выходит нож из ножен на поясе, низко пригнулся и бесшумно скользнул в предрассветную хмарь. Пара быстрых, скользящих перебежек – и его огромная фигура растворилась за кромкой леса, словно её там никогда и не было.

А я понимал, что скорее всего этих мы не спасем. Не успеем. Но отомстить… А может и спасти хоть кого.

Интерлюдия 

Жлобинский район 

19 мая 1942 года 

Алесь шёл по следу, по‑звериному пригибаясь к земле и прячась в густой тени придорожных кустов. Вдоль грунтовки тянулись заросли дикого шиповника, цепляясь за одежду влажными шипами. Разбитая тяжелыми скатами грузовика дорога уходила на восток, петляя между полей и редких перелесков. В сырой глине чётко, как в воске, отпечатался глубокий протектор.

Алесь понимал: детей не повезли ни в соседнюю деревню, ни на станцию. Их увезли куда‑то совсем близко. От этого понимания на душе становилось всё тревожнее и гаже, словно кто‑то методично скрёб по нутру ржавым гвоздем. Глухое предчувствие беды сковывало внутренности ледяным холодом.

Ночь неохотно отступала, но рассвет никак не мог пробиться сквозь свинцовые тучи. Серый, мутный сумрак плотно укутывал землю, смешиваясь с промозглым холодом, поднимавшимся от напитавшейся дождём почвы. Ветер почти стих, лишь изредка пробегал по верхушкам сосен, заставляя их глухо шуметь.

Алесь шагал быстро, подгоняемый пульсирующей в висках тревогой, но ступал осторожно. Он держался обочины, скользя сапогами по мокрой траве, чтобы не оставлять собственных следов поверх автомобильных. Каждый шорох в лесу заставлял его замирать, вжиматься в межу, сливаясь с серой утренней хмарью.

На востоке небо начало едва заметно светлеть, прорезаясь сквозь белесую муть узкими полосами. Влажный воздух обжигал лёгкие. От места, где он оставил группу, Алесь отмахал километра полтора, не больше. Впереди замаячила опушка. И там, за поворотом, сквозь редкий кустарник он увидел то, чего ждал и до одури боялся. Чуял нутром. И всё равно продолжал идти.

В предрассветном мраке вырисовался угловатый силуэт крытого брезентом грузовика. Фары погашены, мотор заглушён, но в воздухе еще висел слабый, сизый запах выхлопных газов. Машина стояла у самого края свежевырытой ямы. Вокруг неё во тьме светлела выброшенная лопатами глина.

Алесь упал на живот. Дальше он двигался ползком, по‑пластунски, перетекая от межи к меже, от куста к кусту. Ледяная роса мгновенно пропитала гимнастёрку, ткань мерзко прилипла к груди, но на холод сейчас было плевать. Алесь подобрался метров на сорок. Достаточно близко, чтобы рассмотреть всё до мельчайших деталей.

Задний борт грузовика откинули с глухим железным лязгом. Из темноты кузова, как тени, начали высыпать дети. Маленькие, сгорбленные фигурки в больших, не по размеру рубахах, которые болтались на них, как мешки. Дети дрожали от холода, ступая босыми ногами по мокрой траве. Дети спускались медленно, держась друг за друга, цепляясь за борта, падая на колени и тут же вскакивая, боясь отстать. Некоторые беззвучно плакали, мелко сотрясаясь всем телом, кто‑то таращил перепуганно глазёнки, кто‑то безучастно смотрел перед собой пустыми, остановившимися глазами, будто их уже не было здесь.