Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

Я взял этот кусок земли на прицел.

Фриц сорвался с места. Нервы не выдержали. Он рывком выскочил из‑за укрытия, бросился на колени в грязь, хищно протягивая руку к ложу винтовки.

Мой палец мягко потянул спусковой крючок. Прогремел выстрел. Пуля вошла ему прямо в правую кисть, превратив мгновенно ее в кровавое месиво. Немец истошно, по‑бабски завизжал, схватился за искалеченную руку, прижал ее к груди и тяжело завалился на бок, стуча ногами по грязи.

Я возник над ним через пару секунд. С ходу пнул винтовку так, что она отлетела далеко в кусты.

– Лежать! – рявкнул я, уперев горячий ствол автомата ему прямо в переносицу.

Он замер, захлебнувшись собственным криком. Физиономия у него конечно… Словно с берлинского плаката, только сейчас искаженная животным ужасом. Аристократические усики‑щеточка, прилизанные светлые волосы выбились из‑под свалившейся фуражки. Я скользнул взглядом по погонам. Лейтенант. Не майор, конечно, но для нас и такая добыча хороша.

Тут я заметил деталь, от которой скулы свело от брезгливости. Под расстёгнутым казенным кителем на нем была надета, шелковая пижамная рубашка, явно добытая из какого‑то разграбленного богатого дома. На войну как на курорт приехали, твари.

Немец не рыпался. Лежал, тяжело и со свистом втягивая воздух раздутыми ноздрями. Простреленную руку он баюкал на груди. В его водянистых глазах дикий страх смешался с бессильной ненавистью.

Я рывком перевернул его, быстро обшарил карманы. Выудил тряпицу, скомканный чистый платок и жестко, до хруста в челюсти, затолкал ему в открытый рот. Осмотрел быстро рану, то еще зрелище: пальцы неестественно вывернуты, держатся на одних сухожилиях, сквозь порванное мясо торчат белые осколки костей, кровь хлещет толчками. Придется ампутировать, это ясно, но сейчас главное – чтобы этот бездушный уродец не сдох от потери крови до того, как мы доберемся до лагеря.

Одним рывком я оторвал рукав от его же кителя. Скрутил ткань в жгут, накинул выше локтя и безжалостно затянул. Немец промычал что‑то сквозь кляп, дернулся всем телом, пытаясь отбрыкаться, но я всем весом опустился коленом ему на грудь, выбивая остатки воздуха.

– Stillhalten (нем. сидеть спокойно), – тихо, сквозь зубы процедил я на немецком, наклонившись к самому его лицу. – Иначе кровью истечёшь. Или я прямо сейчас раскурочу тебе череп.

Услышав родную речь из уст партизана, лейтенант оцепенел. Его глаза расширились еще больше. Он затих, только затравленно, как побитый пес, поглядывал на меня снизу вверх.

Я достал финку, одним махом отрезал от подола своей нательной рубахи длинную полосу. Жестко заломил ему здоровую руку за спину, подтянул изувеченную и намертво связал запястья. Затем вытянул у немца его же ремень и стянул им его локти, стянул так сильно, что хрустнули суставы и он завыл. И поделом, чтобы даже подумать шевельнуться не мог без боли.

– Будешь тихо сидеть, может дойдешь живым, – бросил я, поднимаясь и переводя дыхание. – Дернешься – пристрелю как собаку. Понял?

Он судорожно закивал. Хотя хрена с два он знает русскую речь, но видимо хватило одной интонации.

Я развернулся. Где‑то там в траве истекал кровью Алесь, а в кустах жались к земле дрожащие от ужаса дети. Время снова пошло.

Я огляделся. Над просекой висела мрачная тишина, в носу стоял тошнотворный запах свежей крови. Трое убитых немцев нелепыми серыми кулями валялись в весенней грязи.

А потом лес начал оживать. Из‑за стволов деревьев, из зарослей, словно маленькие призраки, затравленно озираясь, начали появляться дети. Те, что не успели в панике разбежаться по чаще, потихоньку, на трясущихся ногах поднимались с земли. Кто‑то выходил из‑за деревьев, кто‑то с тихим скулением выбирался из глубокой глинистой ямы, цепляясь слабыми пальцами за корни и помогая друг другу. Многие тихо, почти беззвучно всхлипывали, размазывали по щекам грязь и слезы. Это было страшное зрелище. Худые до прозрачности, в мешковатых, чужих лохмотьях, с землисто‑серыми лицами. На фоне сочной майской зелени они казались выходцами с того света.

– Никого не ранили? – хрипло, стараясь говорить как можно мягче, спросил я.

Но ответом мне была лишь зловещая тишина. Дети были настолько парализованы пережитым ужасом, что никто не посмел заговорить. Они смотрели на меня огромными, немигающими глазами, будто ожидали подвоха, нового удара.

Времени у нас не было. Я рванул к Алесю. Ухватив его за здоровую руку, поднял, помог добраться до грузовика. Прислонил его спиной к колесу.

– Дружище, нужно осмотреть тебя. Терпи, – сказал я, падая перед ним на колени.

Он с мучительно застонал, с трудом оторвал ладонь от простреленного плеча. Рана была страшная, рваная. Пуля ударила в упор, вырвав кусок мяса и пробив мышцы насквозь. Кость, по счастливой случайности, казалась целой, но крови было пугающе много. Она пульсирующими, густыми ручьями стекала по его руке, пропитывая штаны и собираясь в лужицу на траве.

Мысли в голове носились коротко и отрывисто, как удары метронома. Нужно действовать немедленно. До Красного Берега рукой подать. Наверняка там уже услышали эхо нашего боя, и сюда в любую минуту могут нагрянуть мотоциклисты или грузовики с зондеркомандой. Времени у нас – в обрез. Буквально минуты. Сейчас главное – просто заткнуть дыру и остановить кровопотерю. Нормально перевяжем потом, если выберемся. Сейчас нужно уходить.

Я лихорадочно рванул застежку подсумка Алеся. Выхватил индивидуальный перевязочный пакет, зубами разорвал плотную прорезиненную оболочку. В нос шибанул резкий, больничный запах йодоформа. Я скомкал бинт и жестко, не жалея, вмял его прямо в кровоточащую рану, а сверху начал накладывать тугую повязку, перетягивая плечо с такой силой, на какую только был способен. Алесь застонал, глухо выругался и с присвистом втянул воздух сквозь плотно сжатые челюсти, запрокинув бледное лицо к небу.

– А остальные… где? – превозмогая боль, выдавил он, тяжело дыша.

– Не сейчас, – жестко обрубил я, завязывая узел и фиксируя жгут. – После всё расскажу. Нужно убираться отсюда, и быстро.

– Как мы… как будем убираться? – он обвел затуманенным взглядом лес, убитых и толпу перепуганных малышей. – Пешком… я не дойду. А малые…

– У нас есть транспорт, – я зло, остервенело усмехнулся, кивнув на немецкий «Опель‑Блиц», за которым мы прятались. – Держись, брат, прорвемся.

– Держусь, – прохрипел Алесь.

Я поднялся и подошел к лежащему в грязи пленному лейтенанту и одним безжалостным рывком, за шиворот, вздернул его на колени. Быстро проверил узлы на связанных руках. Сидят намертво, ремень впился в сукно и плоть. Немец злобно и затравленно зыркнул на меня исподлобья и вдруг дернулся, попытавшись боднуть меня головой или ударить плечом.

Я мгновенно среагировал, коротко и расчетливо ударил его тяжелым прикладом под дых. Раздался глухой стук. Фашист мгновенно согнулся пополам, захрипел сквозь кляп, и повалился на бок, судорожно глотая воздух.

– Мало тебе, сука. Лежи тихо, – процедил я ледяным тоном и отвернулся. – Ты, гад паршивый, ты детей наших убивать приехал.

Я закинул автомат за спину, чтобы не пугать еще больше детей, и медленно, с поднятыми пустыми руками пошел к ним.

– Не бойтесь, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. – Мы за вами пришли. Мы вас спасем. Всё будет хорошо, слышите? Выходите, не прячьтесь. Мы свои. Идите сюда, скорее. Скорее, нам нужно уходить, пока они не вернулись!

Дети недоверчиво, словно дикие зверьки, начали делать робкие шажки вперед. Они жались друг к другу, поглядывая то на меня, то на окровавленного Алеся, то на искореженные тела убитых карателей. Глаза у них были огромные, провалившиеся на изможденных лицах. Животный, первобытный ужас, въевшийся под кожу за время оккупации, плескался на дне этих глаз. Кто‑то из младших тоненько всхлипнул, кто‑то не выдержал и разрыдался в голос, закрывая лицо грязными ладошками. Никто из них не понимал, что происходит, что делать дальше, и можно ли верить мне.