Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

И тут из этой сбившейся в кучу, дрожащей стайки вдруг вылез мальчишка. На вид ему было лет тринадцать, но война высушила его до состояния скелета. Тонкая, как у ощипанного птенца шея была вся в багровых царапинах и желтушных синяках. На нем висел чужой, прожженный ватник. Мальчишка сделал шаг вперед, остановился и уставился на меня цепкими, не по‑детски серьезными, расширенными от удивления глазами. Он всмотрелся в мое грязное лицо, а потом вдруг его губы задрожали, и он звонко, срывающимся петушиным голосом воскликнул:

– Степка⁈ Это ты⁈ Вы вернулись… вы вернулись за нами! – он повернулся к детям. – Я же вам говорил, что Мартын и Степка вернутся, что они не оставят, они…

– Не оставим, – сказал я, стараясь сдержать слезы.

Мальчишка обернулся к замершим детям, обвел их каким‑то сумасшедшим, восхищенным взглядом и едва не подпрыгнул на месте от захлестнувшей его эмоции. В его голосе звучала такая отчаянная, пронзительная надежда, что у меня ком встал в горле.

– Да это же Стёпа! Братцы, это же Стёпа! – кричал он, одновременно смеясь и горько плача, размазывая слезы по грязным щекам.

– Да, – хрипло подтвердил я, шагнув к нему. – Скорее, ребята. Все бегом обратно в кузов грузовика. Слушаться меня, как маму родную, как самого товарища Сталина, который пришел спасти вас.

Внутри меня похолодело. Я понятия не имел, кто этот пацан. Даже память предшественника молчала, не выдав ни единого образа, ни единого имени. Но я ясно увидел, как по толпе детей пробежала искра. Я заметил узнавание в их глазах. Страх начал отступать, сменяясь робкой, хрупкой радостью. Они до последнего не верили, что их, уже обреченных на смерть, действительно кто‑то спасает.

Где‑то в задних рядах шепот перерос в гул: «Это Стёпа… Это он, они вернулись за нами…» Дети зашумели, зашевелились, словно оттаявший ручей. Кто‑то еще заплакал, но уже от облегчения, кто‑то слабо, устало улыбался сквозь слезы.

И в этот момент из толпы вынырнула и подскочила ко мне девчонка лет девяти. Ее светлая русая коса растрепалась, всё крошечное личико и платье были густо перемазаны липкой рыжей глиной. Это она только что отчаянно карабкалась из глубокой ямы.

Она подбежала ко мне вплотную и изо всех своих маленьких сил, мертвой хваткой вцепилась в рукав моей гимнастерки, словно я был единственным, что удерживало ее на этой земле.

– А Мартын где? – пискнула она дрожащим голоском, в котором билась отчаянная надежда. – А Ниночка? А Акимушка? Они живы? Скажи, что живы! Я же не успела с вами, жалела о том.

Я присел перед ней на корточки, заглянув в огромные, полные недетского горя глаза. Сердце болезненно сжалось.

– Живы, – выдохнул я. – Все живы. И с вами тоже всё будет хорошо. А теперь быстро в кузов. Без разговоров, бегом!

Пока дети, подгоняемые страхом и робкой надеждой, суетливо карабкались к высокому борту грузовика, я метнулся к убитым карателям. Война не терпит брезгливости. Я торопливо, сноровисто обшарил мертвецов. Сдернул с одного серо‑зеленый китель вермахта.

Ткань на боку была липкой от крови, зияли пулевые отверстия, но для маскировки сгодится. Накинул его прямо поверх своей гимнастерки. Со второго трупа стянул куртку для Алеся. Мы поедем по открытой грунтовке, издали не должны привлекать внимания патрулей.

Забрал всё, что представляло хоть какую‑то ценность для отряда: два МП‑40, подсумки с запасными рожками, увесистые ребристые гранаты‑«колотушки», фляги. Каждая пуля – это чья‑то спасенная жизнь.

– В грузовик! – вполголоса, но резко скомандовал я, подбегая к машине. – Живо! Старшие, подсаживайте младших! Забивайтесь под самый тент, на пол ложитесь, чтобы ни одна голова из‑за борта не торчала!

У машины царила суета, пропитанная тревогой и нервами. Худенькие, изможденные подростки, надрываясь из последних сил, подсаживали малышей. Те цеплялись за доски пальцами, перебирали содранными коленями, переваливались через борт, как слепые котята, и тут же затихали в полумраке кузова.

Я бросился к Алесю, накинул вражескую куртку ему на плечи, она ему была маловата, но хоть так. А после закинул его здоровую руку себе на шею.

– Давай в кабину, – хрипнул я, с натугой отрывая его от земли. – И этого с собой берем.

Алесь мутным, плывущим от потери крови взглядом посмотрел на громаду грузовика, потом на меня. Ему было настолько паршиво, что возражать он просто не мог. С его бескровных губ сорвался лишь тихий стон. Я подсадил его, бережно усадил на пассажирское сиденье.

С пленным лейтенантом церемониться не стал. Натянул ему на голову воняющий бензином холщовый мешок, сил на его фашистскую морду смотреть не было. Ухватил за шиворот, как блудливого пса, втащил его в кабину, грубо втиснув посередине, между водительским местом и Алесем.

Ключ торчал в замке зажигания. Я вскочил на водительское место и с силой захлопнул дверцу. Немец под мешком вдруг дернулся, пытаясь высвободиться. Я коротко, без замаха, всадил ему локоть под ребра. Он глухо охнул, сдулся и отвалился на плечо Алесю.

– Сидеть! – рявкнул я по‑немецки. – Еще раз дернешься – дверь открою и на полном ходу под колеса выкину!

Пленный замер, только тяжело и загнанно засопел сквозь ткань мешка.

Алесь на меня покосился удивленно, но тут же кривясь от боли и привалился к стеклу. Он посмотрел на мои руки, уверенно легшие на огромную баранку, и всё‑таки решил задать вопрос, который явно мучил его последние минуты:

– Стёпа… ты что, умеешь водить эту адову штуку?

– Умею, – коротко бросил я.

Я выжал тугое, неподатливое сцепление, с усилием воткнул первую передачу. Рядная «шестерка» трехтонного «Опель‑Блица» отозвалась мощным, басовитым рыком. Коробка была жесткой, тяжелой. Плавно отпустил педаль и машина дернулась, зарычала, сминая скатами траву.

Алесь таращился на меня с нескрываемым изумлением. В деревнях до войны шофер был фигурой почти легендарной.

– Где научился‑то? – слабо спросил он, придерживая плечо.

– Отец в колхозе водителем работал на полуторке, – не моргнув глазом, выдал я наспех состряпанную легенду. – Я маленьким часто к нему в кабину забирался. Он мне всё показывал, объяснял, по полям рулить давал. Вот руки и помнят.

Алесь лишь хмыкнул, снова болезненно поморщился и дальше расспрашивать не стал. Сейчас было не до биографий.

– Всё, поехали, – отрезал я, прибавляя газ.

Грузовик, тяжело переваливаясь на ухабах, выкатился на разбитую грунтовку. Я бросил быстрый, холодный взгляд в круглое зеркало заднего вида. Там в свете утреннего солнца стремительно таяли очертания растерзанной поляны и глинистой ямы, которая едва не стала для этих детей братской могилой.

Сзади, под брезентовым тентом кузова стояла тишина. Дети видимо боялись даже дышать, только изредка сквозь ровный гул мотора пробивались тихие, сдавленные всхлипы и шепотки.

Машину сильно качнуло на глубокой колее. Немец, потеряв равновесие, снова попытался задергаться.

Алесь, до этого казавшийся полувменяемым от болевого шока, вдруг резко распахнул глаза. Лицо парня исказила ярость. Своей единственной здоровой левой рукой он наотмашь, вкладывая в удар всю оставшуюся ненависть и боль, вмазал фашисту кулаком прямо в морду.

– Заткнись, Ирод проклятый! – прошипел Алесь страшным, срывающимся шепотом. – Детей чуть не погубил, тварь!

Лейтенант мгновенно обмяк, потеряв сознание, и его голова в мешке безвольно, как у сломанной куклы, рухнула на грудь. В тесной кабине остался только натужный вой двигателя, уносящего нас всё дальше во спасительную чащу леса.

Глава 12

Глава 11

Ж лобин ский район  

19 мая 1942 года  

Вырубив немца, Алесь удовлетворенно откинулся на спинку сиденья, и отвернулся к мутному стеклу.

– Аж полегчало… – с тихим шипением выдохнул он.

Повисла тяжелая пауза, заполненная лишь лязгом рессор и воем двигателя. Алесь тяжело, со свистом втягивал носом воздух, собираясь с мыслями. Затем медленно, стараясь не тревожить рану, повернул ко мне голову.