Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

– Отставить! Уже поели. Потом, – жестко сказал я. – С голодухи скрутит животы.

Но вот по маленькому кусочку шоколада и по одной галете, чтобы закинуть в желудки еще немного энергии и немного подкрепить тающие силы, позволил. Кто‑то жадно глотал, не жуя, кто‑то бережно разламывал на мелкие кусочки, растягивая удовольствие. Остальное богатство плотно распихали по мешкам.

– Всё. Вперёд, – скомандовал я.

Словно почувствовав нашу решимость, солнце наконец‑то пробило свинцовую толщу туч, бросив на влажный мох косые, бледные лучи. Ветер вдруг стих, и лес вокруг замер, затаил дыхание, прислушиваясь к нашим тяжелым шагам.

– Куда нам теперь идти, Стёп? – тихо спросил Алесь, тяжело перебирая ногами, подталкивая бредущего немца в спину стволом автомата. – Ты хоть немного понимаешь, в какую нам сторону?

Я выудил из кармана компас, щелкнул крышкой. Дождался, пока дрожащая стрелка успокоится. Мысленно развернул в голове карту этого квадрата, вспомнил приметный овраг, в стороне которого мы оставили Мартына с собакой. Примерно прикинул расстояние по прямой и с поправкой на буреломы.

– С детьми нам придется тащиться долго, быстро не пойдем. Они слабые. Как бы не каждые полчаса привалы, – сказал я, пряча компас. – Думаю, только к вечеру на месте будем. И то, если пойдем без остановок и не нарвемся на погоню. Но так нельзя

– Значит будем идти без остановок, – упрямо сжал челюсти Алесь.

– Посмотри на них… Нельзя без остановок, – кивнул я. – Куда нам теперь деваться?

Алесь вдруг с яростью посмотрел на немца, который шёл в добротных ботинках. Пихнул его автоматом в спину.

– Не дохрена ли ему чести? – прошипел он. – Дети вон босиком идут, а он в обувке. А ну, скажи ему на его собачьем, пусть разуется.

– Ziehen Sie die Schuhe aus. (нем. Снимай обувь) – сказал я немцу.

Немец замер, непонимающе уставился на меня. Я повторил жёстче:

– Ausziehen! Schnell! (нем. Снимай! Быстро!)

Он замер, протянул ногу, дико зыркнув глазами. Конечно, стянуть сапоги с завязанными за спиной руками он не мог. Алесь выругался, пнул его, присел и быстро начал стаскивать с него сапоги. Я видел этот миг, когда в голове немца мелькнула мысль ударить Алеся ногой. Но заметив, как я медленно и угрожающе поднимаю автомат, он тут же передумал.

– Крепкая обувка, – прокряхтел Алесь. – Почти новая, на толстой подошве.

– Кому дать? – спросил я, оглядывая детей. – Кому нужнее?

Дети молчали, переглядывались. Никто не хотел просить первым, стеснялись. Только переминались с ноги на ногу, опустив глаза.

Какая‑то девчушка лет десяти указала на мальчишку, который стоял чуть поодаль, опираясь на плечо товарища.

– Вон, Васе, – тихо сказала она. – Он на колючку наступил, когда бежал. Ногу порезал. Ему больно. Ему нужнее.

Сутулый долговязый паренёк, очевидно тот самый Вася, поджал ногу, посмотрел на грязную ступню.

– Давай, примерь, – сказал я.

Вася подошёл, осторожно всунул ногу. Сапог был великоват, но на толстую портянку в самый раз.

– Подходит, – сказал он, поднимая на меня благодарные глаза.

– Носи, – ответил я. – С другим пока нечем поделиться, но живы будем – раздобудем. Всё, вперёд, идём.

Мы двинулись дальше. Немец затопал босиком, морщась от каждой кочки. Алесь жег ненавистью ему спину. Дай ему волю, он бы и догола его раздел, лишь бы доставить этому мерзавцу побольше мучений.

Шли вперед вперед, прорезая сырую чащу, туда, где нас должны были ждать свои. Мы шли медленно, тяжело ступая по лесной подстилке. За нами на сырой, податливой земле оставалась широкая, предательская полоса следов от десятков босых ног и сапог. Это была отличная путеводная нить для любой ищейки. Нам нужно было во что бы то ни стало дойти до первого ручья или лесного водоема – только там мы сможем войти в воду и сбить собак со следа.

Погоня будет наверняка. Немцы быстро найдут брошенный «Опель», найдут трупы конвоя на поляне. Поэтому мы шли, не останавливаясь без нужды, стиснув зубы.

Под мерный хруст веток под ногами в голове крутились тяжелые мысли. Да, я нарушил прямой приказ. Самовольно покинул точку наблюдения. За такое по законам военного времени грозил трибунал. Но тяжесть от этой мысли растворялась, стоило мне почувствовать робкое дыхание спасенной девочки на своей шее. Мы вырвали их из ада. К тому же, я выполнил другое, личное поручение Белого – взял пленного. А это уже серьезный козырь.

Несмотря на выглянувшее солнце, Лес вокруг стоял хмурый, мокрый и настороженный, словно готовый в любую секунду выкинуть неприятный сюрприз. Впереди была полная неизвестность, но там, где‑то за этими стволами, в пяти километрах ходьбы, нас ждали свои. И от этого тяжелый, давящий камень окончательно упал с души.

Сегодня я сделал то, что должен был. То, что обещал сам себе. Я спас этих детей. Пусть ценой сорванного задания. Но там остались Максимка и Лиза. Они наверняка уже разведали немецкие позиции, засекли технику и всё сделали как надо. Выходит, и разведка проведена, и важный «язык» взят, и два десятка невинных душ спасены. Всё получилось. Мы справились со всем сразу.

И теперь оставалось только одно – просто дойти. Шаг за шагом, продираясь через сырой, цепляющийся за одежду подлесок, через сосущую усталость и ноющую боль в мышцах. Дойти и довести живыми остальных.

Так мы брели уже несколько часов, продираясь сквозь цепкий, влажный подлесок. Время растянулось в одну бесконечную, выматывающую пытку. Детям этот путь давался невыносимо тяжело. Они то и дело спотыкались о выпирающие в полумраке корни, кто‑то падал, но тут же молча поднимался и брел дальше. Война быстро отучает громко плакать.

Девчонка на моих руках совсем притихла, превратившись в безвольный, но удивительно тяжелый кулек. Она только изредка тяжело, по‑взрослому вздыхала, ворочалась, пытаясь найти удобное положение, и продолжала мертвой хваткой держаться за мою шею. От ее прерывистого дыхания ворот моей гимнастерки давно отсырел.

Немец ковылял впереди Алеся. Он мучительно морщился, наступая сбитыми в кровь ступнями на сосновые шишки и острые сучки. Алесь шёл следом, глухо дыша, и методично подталкивал фрица в спину стволом автомата, хотя сам уже еле переставлял ноги.

В какой‑то момент немец пошатнулся, словно налетел на невидимую стену, и грузно рухнул на колени. Первая мысль – симулирует, тянет время, что‑то задумал. Но оказалось, что нет.

Он вдруг нелепо завалился на бок, судорожно глотая ртом воздух. Глаза его закатились, обнажив белки.

– Вот ты, зараза паршивая, – зло выдохнул Алесь и, не удержавшись, пнул обмякшее тело носком сапога. – Может окочурился?

Я осторожно опустил девчонку на землю. Остальные дети тоже затормозили, безучастно поглядывая на немца. Я присел рядом, жестко вдавил пальцы в грязную шею немца, нащупывая сонную артерию. Пульс бился часто, но слабо.

– Нет, только сознание потерял, – ответил я.

– Я его на себе не потащу, – глухо прохрипел Алесь. – Лучше застрелю сейчас, как скотину. Сам еле ногами перебираю, того и гляди сдохну.

– Нельзя, – отчеканил я, отрезая любые споры. – Он нужен живым. Языка в лагере ждут.

Похлопал немца по щекам – ноль реакции. Голова безвольно замоталась из стороны в сторону.

– Давай аптечку, – велел я.

Алесь со вздохом полез в свой сидор, выудил затертую брезентовую санитарную сумку. Я быстро порылся внутри среди бинтов. Нашатырь нашёлся на самом дне. Вытащил маленький стеклянный пузырёк с мутной жидкостью. Откупорил тугую пробку и сунул горлышко под нос пленного. Едкий, бьющий по мозгам запах аммиака шибанул даже мне в глаза.

Немец дёрнулся, надсадно закашлял и распахнул мутные, ничего не понимающие глаза.

– Steh auf, (Вставай, нем.) – процедил я. – Wir müssen gehen. (Нам нужно идти, нем.)

Алесь наклонился, мельком заглянул под пропитанную бурой кровью повязку. Пальцы у немца страшно распухли и приобрели мертвенно‑сизый оттенок – резиновый жгут я перетянул слишком туго, а время вышло еще пару часов назад. Жить этот ирод, конечно, будет. А вот руку ампутировать, скорее всего, придётся: началась некротизация тканей. Но это уже забота нашего доктора в лагере. Мне сейчас было абсолютно плевать на его конечность. Главное – дотащить, и до лагеря он как‑нибудь дотянет.