Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

– Как ты подоспел? – спросил он напряженно. – Неужели Лиза отпустила?

– Нет, – ответил я глухо, не отрывая взгляда от дороги. – Я нарушил приказ. Самовольно оставил позицию. Максимке только успел шепнуть, чтобы нас ждали у того места, где мы Мартына оставили.

Алесь замолчал. В тесной кабине стало слышно только его прерывистое дыхание. В партизанском отряде за такое не судили долго – ставили к стенке, и всё. Война не терпит самодеятельности. Но и я не мог поступить иначе.

Осознавал ли я последствия? Да. Укорял себя? Да! Но ни на грамм не сомневался, что поступил правильно. Иначе не укоры были бы, а ненависть к себе.

– Я не мог тебя там оставить, – чеканя слова, сказал я, глядя, как в лобовое стекло бьются ветки. – Я же видел расклад. Понимал, что тебе конец. И детям – тоже конец. Не мог просто.

Алесь мрачно, тяжело покивал своим мыслям.

– Что дальше делать будем? – спросил он как‑то обреченно.

– Если Лиза не осерчает вкрай, то дождутся. А если нет… если решат, что мы дезертировали или в землю легли – будем возвращаться сами в лагерь.

– Без проводника тяжко нам будет, – вздохнул Алесь.

– Как‑нибудь справимся. Лес выведет. Я не дед Макар, но по лесу хаживал.

Алесь снова кивнул.

– Да и я в лесу был… грибы, ягода.

Потом он запнулся, как‑будто вспомнил что‑то важное. Помолчал ещё с минуту, глядя на проносящиеся мимо стволы сосен.

– Спасибо, – вдруг сказал он совершенно другим, надтреснутым и глухим голосом. – Спасибо, что пришёл на подмогу. Без тебя бы мы все там полегли. И дети, и я. Но ты… должен понимать, что командир осерчает сильно.

– Это мой долг, – сухо ответил я, обрубая зарождающуюся сентиментальность. – Я иначе не мог.

Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я сильнее вжал педаль газа в пол, выжимая из грузовика максимум его возможностей. Дорога петляла вдоль леса. Деревья смыкались над нами хмурым сводом. Каждую секунду воспаленное сознание рисовало засаду: казалось, в любой миг из‑за поворота ударит пулеметная очередь патруля или в зеркале заднего вида блеснут фары погони. Я был абсолютно уверен, что погоня уже выслана, что за нами уже идут, но твердил себе, как молитву: мы уйдём.

Мы гнали так несколько километров, прежде чем я решил окончательно уйти с открытого пути. Грунтовка кончилась, началась разбитая полевая дорога, которая вскоре сузилась до залитой водой лесной колеи. Машину кидало из стороны в сторону. Двигатель надрывно ревел на низких передачах, тяжелые колёса с чавканьем увязали в грязи, подминая под себя кустарники.

– Хватит, – выдохнул я, резко поворачивая ключ и глуша мотор.

На нас тут же обрушилась влажная тишина леса, нарушаемая лишь тихим щелканьем остывающего металла.

– Дальше только пешком, – сказал я. – След надо запутать. Ты как? Сможешь идти?

– Смогу, – коротко и упрямо кивнул Алесь. – Дойдём.

– Дойдём, – эхом повторил я. – Куда мы денемся.

Мы выбрались из кабины на сырую землю. Я обошел грузовик, с лязгом откинул тяжелый задний борт, подавая руки детям. Они вылезали медленно, неуклюже, затравленно озираясь по сторонам. Спрыгивали в мох и тут же сбивались в кучу.

Я шагнул к кабине, рывком вытащил обмякшего немца. Сдернул с его головы мешок и пару раз хлестко, от души похлопал по бледным щекам, приводя в чувство. Он замычал, замотал головой.

– Hör zu, du Bastard, (нем. Слушай сюда, ублюдок). – ледяным тоном, процедил я ему в лицо. – Wenn du dich noch einmal bewegst, erschieße ich dir das Knie. Du wirst im Dreck kriechen. Oder ich binde dich am Hals und ziehe dich wie einen Hund. Verstanden? (нем. Ещё раз дёрнешься – прострелю колено. Будешь ползти по грязи. Или привяжу за шею и потащу, как собаку. Понял?)

Немец распахнул глаза. Затих мгновенно, только загнанно, тяжело дышал и испуганно поглядывал на ствол моего автомата. Спесь с него слетела полностью.

Алесь удивлённо и мрачно поглядывал на меня:

– Где ты так шпрехать научился на ихнем собачьем языке?

Я качнул головой, бросил на него короткий, предупреждающий взгляд – мол, сейчас не до этого.

– Следи за ним, – велел я, кивнув на немца, а после повернулся к детям.

Быстро пробежался по макушкам глазами, пересчитал детей. Двадцать три человека. Довольно много. Но под сердцем кольнуло холодом: возможно, мы вытащили не всех. Кто‑то в панике мог метнуться в глухую чащу, когда началась стрельба, кто‑то мог попасть под шальную пулю… Я усилием воли отгонал от себя эти разъедающие мысли. Главное, что мы вырвали из лап смерти хотя бы этих.

Зрелище было рвущим душу. Самых маленьких, лет четырёх‑пяти, было пятеро. Крохотные, худые, они жались к ногам тех, кто был постарше, прятали лица в их одеждах, вообще не понимая, где они и что за кошмар происходит. Большинство ребят стояли босыми ногами прямо в холодной грязи, кутаясь в рваные, не по размеру большие рубахи. Они дрожали – то ли от сырости, то ли от пережитого ужаса. Сил у них не было совершенно, только в огромных, недетских глазах теплилась робкая надежда.

– Слушайте меня, – сказал я, повышая голос так. – Быстро делимся на группы. В каждой пятерке должен быть свой старший. Старшие берут на руки младших и несут. Кто сам идти не может, но покрепче – помогает нести, поддерживает под руки. Идем цепью, чтобы никто не отстал и не потерялся. Сейчас из того, что было у немцев, вы поедите. По‑немногу, так как животами маяться станете от недоедания. Но силы появятся. Нужно… ребята, нужно быть сильными.

– Как товарищ Сталин?

Я успел удивиться. Это когда это Сталин богатырем был. Но, видимо, не прошли мимо детей советские идеологические нарративы.

– Да, как товарищ Сталин, – улыбнулся я.

Детям важна была эта улыбка.

Из сбившейся, дрожащей стайки, не проронив ни слова, сразу вышли вперед трое парней лет от двенадцати до пятнадцати. Сложно понять, когда они худые, в мешковатых, с чужого плеча пиджаках, с заострившимися от недоедания скулами. Ну почти, как я. Вот только удивительно быстро, что я, что Мартын, начали избавляться от дистрофичной худобы.

Они действовали с пугающей, совсем не детской серьезностью. Один тут же, без суеты, подхватил на руки крошечную, окаменевшую от ужаса девчонку лет четырех. Другой бережно, но крепко взвалил себе на спину еще одного обессилевшего малыша. Дети распределялись поразительно слаженно – настолько сильно в них въелся животный страх, что вместо того чтобы парализовать их, наоборот, мобилизовал последние крохи сил.

Я шагнул в толпу и подхватил на руки первую попавшуюся малютку в повязанном набекрень выцветшем платочке. Она оказалась пугающе легкой, почти невесомой, как веточка. Девчонка перепугано уставилась на меня огромными, полными слез глазенками и мертвой хваткой вцепилась в ворот моей гимнастерки.

– Держись, пичуга, – глухо сказал я, прижимая ее к себе. – Всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо.

Она судорожно всхлипнула, уткнулась чумазым лицом мне в плечо и крепко обхватила худенькими ручонками за шею, спрятавшись от этого страшного мира.

Вдруг кто‑то из старших ребят, оглянувшись на грузовик и воскликнул:

– Там в кузове оставались какие‑то ящики. Может там что‑то…

Я, не дослушав, не опуская девочку, подошёл к борту и заглянул внутрь. Так и есть. Два добротных деревянных ящика с немецкой маркировкой и орлом – армейская провизия. Это воистину была настоящая удача.

Я подозвал паренька, вручил ему нож.

– Вскрываем и забираем.

Уговаривать никого не пришлось. Парень ловко вскарабкался в кузов, вставил лезвие под крышку и с натугой поддел доску. Гвозди жалобно скрипнули, но поддались. Глаза его просияли от счастья. У остальных тоже заблестели глаза, дети радостно, возбуждённо зашептались. Видно было, как они облизывались, глядя на ящики, как сглатывали, представляя, что там внутри. Кожа да кости, а надежда ещё теплилась. Сколько же их морили голодом?

Парень выудил первую банку. Консервы в тяжёлой жестяной банке с коричневой этикеткой. Внутри ровными рядами лежали банки с мясными консервами, плотные пачки галет, пузатые брикеты эрзац‑шоколада. Настоящий клад для измученных голодом детей.