Польский поход (СИ) - Смирнов Роман

За окном весенний вечер. Сосны, первая зелень на газоне, птицы. Солнце садилось, бросая длинные тени. Воздух пах землёй и молодой листвой.

— Расскажи про учёбу.

Василий выпрямился ещё больше. Доклад. Привычка, которую не отключишь.

— Закончил пилотажный курс. Сто двадцать часов на УТ-2, восемьдесят на И-16. Оценки: четыре по технике пилотирования, пять по воздушной стрельбе, три по навигации. Общий налёт двести часов.

— Три — это плохо?

— Три — это честно.

Он потёр ладони друг о друга. Мозоли, заметил Сергей. Грубые, жёсткие. От ручки управления, от газа, от штурвала. Руки пилота, не руки сына вождя.

— Навигация даётся хуже. Расчёты курса, поправка на ветер, снос. Математика. Считаю медленнее, чем другие. Пока высчитываю курс, ситуация уже изменилась.

— А в воздухе?

— В воздухе лучше. Летаю лучше, стреляю лучше. Чувствую машину. Инструктор говорит — это важнее.

— Кто инструктор?

— Капитан Лопатин. Михаил Петрович.

Василий говорил о полётах иначе. Голос ниже, ровнее. Глаза ярче. Так говорят о том, что любят. О том, ради чего готовы жить и умирать.

— Расскажи про Лопатина.

— Лучший в школе. Все так говорят. Начальник школы говорит, курсанты говорят, даже комиссар говорит, а он Лопатина не любит.

— Почему не любит?

— Потому что Лопатин молчит на собраниях. Не выступает, не критикует, не хвалит. Сидит в углу и курит. Комиссар считает, что это неуважение к коллективу. А Лопатин говорит: «Я лётчик, не оратор. Моё дело — учить летать».

Василий улыбнулся. Редкая улыбка, которую Сергей помнил с детства.

— Он летал в Испании, в тридцать седьмом. Добровольцем. Сбил четырёх немцев на «Мессерах» и двух итальянцев на «Фиатах». Ранен дважды. У него на левой руке двух пальцев нет — осколок снаряда.

Василий показал на своей руке — мизинец и безымянный.

— Врачи хотели комиссовать. Он сказал: «Попробуйте». Летал с одной рукой, пока вторая заживала. Доказал, что может. Оставили.

— Что он рассказывает про Испанию?

— Мало. Говорит: «Там я понял, что такое война». И всё. Но иногда, после полётов, когда курсанты уходят, он сидит у самолёта и смотрит в небо. Один раз я спросил, о чём думает. Он сказал: «О тех, кто не вернулся».

Василий помолчал.

— Он однажды посадил машину с заглохшим двигателем на полосу длиной триста метров. Без шасси, на брюхо. Двигатель отказал на высоте двести метров, над морем. Любой другой прыгнул бы. А он развернул машину, дотянул до полосы, сел. Встал, отряхнулся, закурил. Механики потом говорили — это невозможно. Физически невозможно, машина должна была упасть раньше. А он сделал.

— Что он говорит о тебе?

Василий помедлил. Подбирал слова.

— Он сказал: «У тебя реакция и чувство машины. Это либо есть, либо нет. Научить нельзя. Навигацию подтянешь, там только практика нужна. А реакцию — или родился с ней, или нет».

— Выпуск когда?

— Осень. Октябрь. Потом распределение.

— Куда хочешь?

— В истребители.

Без паузы. Без сомнения. Ответ, который он обдумал давно.

— Почему?

— Потому что хорошо летаю и хорошо стреляю. Навигация в истребителях не главное. Штурмовик должен найти цель по карте, бомбардировщик должен выйти на точку за сотни километров. Истребитель летит туда, где враг. Главное — маневр и глаз.

— Это Лопатин сказал?

— Это я понял сам. Лопатин подтвердил.

Сергей встал, подошёл к окну. Сосны за стеклом, небо розовое, закат догорает.

— Истребители. Какой полк?

— Любой, где летают. Не штабной, не учебный. Строевой. На границе или рядом.

— Ты понимаешь, что через год может быть война.

— Понимаю.

Голос спокойный. Без бравады, без страха. Просто факт.

— И что истребительный полк в первый день на аэродроме. Под бомбами. Немцы начнут с авиаударов, это очевидно. Польша показала.

— Если аэродром рассредоточен и капониры построены, не под бомбами. — Василий говорил уверенно, как на экзамене. — Нам на лекциях рассказывали. Директива Смушкевича. Рассредоточение по площадкам, укрытия для машин, дежурные звенья в воздухе. Если всё сделано правильно, потери в первый день — двадцать процентов, не шестьдесят.

— Откуда такие цифры?

— Из лекций. Анализ польской кампании. Поляки потеряли шестьдесят процентов авиации на земле, потому что стояли кучно и без укрытий. Если рассредоточиться — меньше.

Сергей обернулся. Посмотрел на сына. Загорелое лицо, прямой взгляд, мозоли на ладонях. Уже не мальчик. Курсант, который знает свою профессию. Который готов воевать.

— Хорошо. Истребители. Я не буду мешать. Распределение будет честным, без моего вмешательства. Но есть условие.

— Какое?

— Навигация. Три недостаточно. Подтяни до четырёх. Минимум.

Сергей вернулся к столу. Сел напротив.

— Лётчик, который не может рассчитать курс на запасной аэродром, — мёртвый лётчик. Не от врага. От горючего, которое кончилось. От тумана, в котором заблудился. От ошибки в расчётах, которая привела не туда.

— Я понимаю.

— Лопатин прав: реакцию не научишь. Но навигацию — можно. Это математика, это практика, это работа. Работай.

Василий помолчал. Потом кивнул.

— Подтяну. К выпуску будет четыре.

— И второе. Никаких привилегий. Ни в школе, ни в полку. Если предложат — откажись. Если дадут без спроса — верни.

Сергей наклонился вперёд.

— Будут люди, которые захотят помочь. Не из доброты. Из расчёта. Командир, который даст тебе лишний вылет, пока другие сидят на земле. Техник, который проверит твою машину первой, а остальные подождут. Штабной, который переведёт тебя поближе к Москве, подальше от фронта.

Он помолчал.

— Каждый из них будет думать, что делает одолжение сыну Сталина. Что я буду благодарен. Что это поможет карьере. На самом деле — каждый из них превращает тебя в калеку.

— Почему?

— Потому что лётчик, которого не проверяют, разучивается летать. Лётчик, которого прикрывают, не учится выживать. Лётчик, которого держат в тылу, не становится асом. Привилегии — это яд. Медленный, сладкий, смертельный.

Василий слушал. Глаза серьёзные, сосредоточенные.

— Я знаю историю одного лётчика, — продолжал Сергей. — Сын большого человека. Получил звание раньше срока, получил полк, которым не умел командовать. Летал меньше подчинённых, но медалей имел больше. Все знали, что он — сын. Все подыгрывали. И в итоге он сломался. Не в бою — после войны. Потому что без привилегий не умел жить, а привилегии кончились.

— Это про меня?

— Это про то, каким ты можешь стать. Если позволишь.

— Я не позволю.

— Верю. Но проверю.

Василий кивнул. Понял.

Тишина. За окном птица пела, длинно, переливчато. Соловей, наверное. Рано для соловья, апрель только начался. Но похоже.

— Отец.

— Да?

— Можно вопрос?

— Можно.

Василий помедлил. Потёр подбородок. Жест взрослый, не мальчишеский. Жест человека, который думает, прежде чем говорить.

— Яков рассказывал про Халхин-Гол. Как было на самом деле. Он говорит, что ты изменился.

— В чём?

— Он говорит, что раньше тебе было всё равно. Не совсем всё равно, но… отстранённо. А теперь нет.

Василий посмотрел на него прямо.

— Что раньше ты не приехал бы к Гале в больницу. Не спросил бы Якова про его плечо. Не отправил бы его на фронт — и не ждал бы обратно. Раньше ты не замечал нас. Теперь — замечаешь.

Сергей смотрел на сына. Девятнадцать лет. Почти мужчина. Который видит больше, чем кажется.

— Я постарел, — сказал он медленно. — Война старит. Не эта война, которая будет. Предыдущая. То, что было до тридцать седьмого.

Он повернулся к окну. Закат догорал, небо темнело. Первые звёзды проступали сквозь синеву.

— Я потерял людей, которых не должен был терять. Принял решения, которые нельзя было принимать. И понял, что дальше так нельзя.

— Каких людей?

— Многих. Ты не знаешь их имён. Военных, учёных, инженеров. Людей, которые могли бы сделать страну сильнее. Которые были нужны. Которых я уничтожил — сам или позволил уничтожить.