И тут война.
Попадать в ряды РККА Доллару не хотелось в принципе, да и статус не позволял. Несколько месяцев как‑то петлял. А тут осень, легендарное 16 октября 1941 года. В этот день произошла так называемая «московская паника»: из‑за нерасторопности руководства сарафанное радио с невероятной скоростью разнесло слух, что ночью прошла эвакуация, Москву сдают немцам… И тысячи людей беспорядочно ломанулись на восток по шоссе Энтузиастов, бывшему Владимирскому тракту.
Между прочим, этот переполох был запоздалым: самые страшные дни, когда наших оборонительных порядков к западу от Москвы практически не было – это первые числа октября, где‑то с третьего по восьмое. Но и обессиленные, обескровленные отчаянными ударами погибавших, но не сдававшихся советских войск немцы дошли до такой степени измочаленности, что не могли сделать ни шага вперед, хотя сопротивления перед ними не было. И это спасло столицу и страну. Ценой неимоверных усилий Ставке и Генштабу удалось собрать какие‑то резервы и начать организовывать защитные линии.
Так‑то оно так, но слухи о катастрофическом положении докатились до Москвы с опозданием, к шестнадцатому числу. И когда огромный город захлестнуло хаосом, куда‑то попрятались начальство и милиция – вот тут‑то и расцвел звездный час криминала. Брошенные наспех квартиры, сберкассы, магазины – налетай‑не хочу! Конечно, такой случай упустить нельзя.
Да, в уголовном мире специализации соблюдаются строго. Карманник не полезет вскрывать двери и сейфы, а домушник не пойдет щипать. Но тут было не до соблюдения мастей. Такой фарт валит раз в столетие, и грех не воспользоваться.
В сумерки к Попову, вытаращив глаза, влетел его дружок Чалдон – бывший сибиряк, в самые лютые годы беспризорщины докатившийся до Москвы, да так и оставшийся на ее социальном дне. Гоп‑стопщик и налетчик.
– Доллар! – вскричал он. – Ты видал, чо творится⁈
– А то.
– Айда скорей! На Арбате ювелирку бомбанем, там вообще никого. Возьмем рыжье, слиняем мигом. Считай, на полжизни лаве будет!
И Доллар поддался искушению, хотя был осторожен. На самом деле, больше такого шанса никогда ведь не выпадет!
И они понеслись по безлюдному и полутемному Староконюшенному на Арбат. По пути к ним прилипли двое – шантрапа из приблатненной шпаны, Буба и Макар. Шугать их не было времени, черт с ними.
Арбат был пуст – диво дивное. Дверь ювелирного магазина заперта наглухо, но огромная стеклянная витрина!.. Буба никогда не блистал разумом, зато не терялся при затруднениях. Тут же нашел обломок кирпича – трах в витрину! Звон пошел, наверное, до самой улицы Коминтерна, бывшей Воздвиженки.
Блатари ворвались в помещение… И вот тут Доллар оторопел так, как никогда прежде.
На витринах лежало немерено сколько этого самого «рыжья». Бери все! Кольца, серьги, часы, браслеты, медальоны… В это невозможно было поверить. Казалось, что это снится. Но это было. Сон стал жизнью.
– М‑мать, – ошалело проронил Макар, – мать твою…
– Ну, шевелись, – прикрикнул на него Чалдон. – Разинул хлебало!
Стали бить витрины, хватать все, что ни попадя. Золото ослепило, оглушило, затмило разум. Всю воровскую чуйку, всю оглядку – все это как ветром сдуло.
И когда сзади крикнули:
– Стоять! Руки в гору! – Доллару показалось, что это как‑то не по‑настоящему. Чья‑то вздорная шутка.
Но это была не шутка.
В выбитом витринном проеме стояли трое в военной форме. В полумраке трудно было разобрать, что за ведомство. Все полевое, защитного цвета: фуражки, петлицы, ватники. У двух в руках наганы, у одного – ТТ.
Прежде, чем Доллар успел хоть что‑то сообразить, Чалдон с молниеносной быстротой выхватил пистолет. Но передний вскинул наган еще быстрее.
Выстрел.
Такого Доллар не видел никогда. Ни до, ни после. Оба глаза и переносица провалились в темную дыру. И человеческое лицо перестало быть лицом. Стало призраком из кошмарного сна.
Чалдон долю секунды стоял как соляной столб, а затем точно сложился сверху вниз, не сойдя с места. Мягко так, почти без шума.
Три мародера не успели даже дернуться, как их скрутили и вбросили в тентованный кузов «полуторки». Двое прыгнули туда же, держа пленников под стволами. Стрелявший влез в кабину – хлопнула дверца. Но за руль или нет – неясно.
Мотор взвыл, грузовик помчался по темной полумертвой Москве. Не так уж долго. Потом стало ясно, что он осторожно заворачивает во двор. Остановился.
Задержанных выволокли из кузова. Подошел тот, третий. Он явно был главный в этой группе.
– Что, бродяги, с жизнью простились?
Попов не смог бы ответить на этот вопрос. От произошедшего он как‑то заморозился. Стал равнодушен ко всему.
– Награбленное давайте сюда, – приказал старший.
Когда «рыжье» из разбойников вытряхнули, он сказал:
– По законам военного времени, лицам, застигнутым на месте преступления – расстрел без следствия и суда. Готовы?
Доллар ощутил, как смертный холод подступает к сердцу.
Военный помолчал и сказал:
– Но так и быть, учитывая вашу молодость… Пишите расписки.
И при свете фар, на планшете всех троих заставили написать: я, такой‑то, проживающий по адресу…
– Все точно пишите, имена, адреса! Все проверим.
…В этом месте рассказа Попов сморщился:
– Начальники, а закурить не дадите?
Получил «Герцеговину», со вкусом затянулся раза три. Продолжил.
По его словам, в этот миг он, охваченный животным счастьем, все писал искренне. Остальные тоже. И когда имена и адреса были написаны, старший продиктовал:
– Значит я, проживающий, и так далее, обязуюсь…
Сделал паузу – и как гвоздь в головы вбил:
– Обязуюсь сотрудничать с великим германским рейхом. Не изменять ему и великому фюреру германского народа ни при каких обстоятельствах…
Собрал эти расписки и сказал:
– Вот так. Теперь мы связаны так, что не развяжешь. Ваша задача – ждать указаний. Они будут обязательно. За уклонение и невыполнение – смерть. За разглашение – смерть от ваших. Думаю, все ясно?
– Ясно…
– Свободны.
Он отшагнул в сторону, двое других полезли в кузов. А главный вдруг как будто вспомнил что‑то.
– Ах, да! – вернулся он. И выстрелил Бубе в висок.
Тот рухнул плашмя.
– Не внушил он мне доверия, – объяснил стрелок. – А с вами поработаем. За невыполнение – смерть.
Машина уехала.
Двое вышли из ночного двора на ночную улицу. Оказалось – Патриаршие пруды.
– Ну, что делать будем? – жалко прошептал Макар.
– Для начала по домам, – хмуро ответил Попов. – А дальше видно будет.
– И что дальше? – спросил я.
Попов сделал последнюю затяжку, вмял окурок в пепельницу.
– А что дальше? Война, лагерь, снова воля… Я уж думал, все быльем поросло. Да нет! В самом начале сорок пятого вдруг во дворе подходит ко мне один: Попов, мол, Сергей Васильевич? Ну, я. Помнишь октябрь сорок первого? Ну как не помнить…
– Так‑так, – оживился Локтев. – Отсюда поподробнее.
Подробности внешности незнакомца, в общем, сходились с «Костей» из Сокольников. И этот тип велел написать Попову письмо до востребования на Главпочтамт на имя… Субачева. А в письме – в завуалированной форме сообщить свой адрес.
– Метростроевская?
Попов вяло пожал плечами:
– Ну, а какой еще? Почитай, всю жизнь там…
– Написал?
– Не. Как на духу, начальники: так тошно мне от всего этого стало! Слов нет. Решил – а, хрен с ним, будь, что будет.
– И ничего и не было? – спросил я.
– Нет.
– Субачева не знаешь?
– Отродясь не видал, не слыхал такого. Ну, до того дня.
– А этот, что во дворе подходил, и те, из сорок первого – разные?
– Насчет двух других не скажу, я в них не всматривался. Они вроде и слова не сказали за все время. А тот, что стрелял – тот другой, конечно.
– Говорил без акцента?
– Как мы с вами. Или нет! Нет. По‑московски. Уж я‑то московскую речь отличу от всех.
– Так. А твой дружок, Макар, что с ним?
