Ликвидация 1946. Дилогия (СИ) - Алмазный Петр

Было ясно, куда он рвется – в беспорядочные заросли за последней колеей. Вот он перепрыгнул последний рельс, ссыпался по щебенчатой насыпи, запнулся – здесь‑то я его и настиг.

Простейшая подсечка по левой лодыжке – и беглец полетел в кусты, с треском ломая их.

– Лежим? – сострил я. – Отдыхаем? Подъем!

И слегка сунул правой в печень – так, чтобы отбить охоту к сопротивлению. После чего схватил за ворот пиджака, дернул на себя.

Парнишка был совсем щуплый и легонький. В глазах – смесь страха и искусственной дерзости. Не хотел уронить блатного достоинства в глазах «мусора».

Впрочем, он тут же распознал, что я не из милиции.

– Ты че, фраер? – фальцетом чирикнул он. – Больше всех надо, что ли?

– Фраера в парке гуляют, – сказал я. – А не по рельсам бегают за шантрапой вроде тебя.

Резко дернул его на себя и дал коленом в пах. Он жидко вякнул что‑то, а я поволок его подальше в заросли, где нас никто не мог видеть.

До сих пор я управлялся с ним одной левой рукой. А тут правой выхватил наган. Аккуратно, соразмеряя силы, ткнул стволом в тощие ребра. Но чтобы больно было. И мгновенно поднес дуло к переносице. Пусть взглянет в бездну.

Глаза его так и съехались в кучу. Как магнитом стянуло. Рот открылся. Я понял – клиент созрел. Можно брать.

– Говори, понос овечий.

– Кого… Кого говорить⁈

– Чего, а не кого. А хотя можно и так. На кого работаешь? В жизнь не поверю, что ты сам щипаешь по себе. Ну, быстро! Сейчас тут ляжешь. Никто не услышит, поезда шумят.

Большим пальцем я взвел курок, при том, что в этом нужды не было – советский Наган оружие исключительно самовзводное. Прием чисто психологический.

Сработало.

– Ты это… это…

– Не скажу, – пообещал я самым дружелюбным тоном. – Не боись.

И отвел ствол от перекошенной физиономии.

– Кучер, – признался он. – Под Кучером ходим.

– Ну вот видишь, как просто.

Я сунул револьвер в кобуру.

– Значит, давай так. Ты никого не сдавал. Щипок твой сорвался, старуха вой подняла. Но ты оборвался. Ладно. И вдруг вохра с пушкой: стой! И говорит: привет Кучеру передай. От Соколова. Ты в непонятках: какому еще Кучеру, не знаю такого. А он засмеялся: зато я знаю. И слинял. Как будто не было его. Понял?

– Н‑ну…

– Не нукай, не запряг.

– Понял.

– Что передать?

– Привет. От Соколова.

– Молоток. Соображаешь. Все, свободен!

И я действительно «слинял». Через заросли обратно вышел к пакгаузам, путям, там твердым шагом с деловитым видом затесался в вокзальную толпу.

Расчет мой был, конечно, не особо надежен, но все же кто знает, вдруг в уголовном мире пойдет странный слух – какой такой Соколов, чего ему надо? Для начала и это годится.

Уже вечером я стукнул в дверь к соседу Коле:

– Николай, можешь ко мне заглянуть на минуту?

Тот заглянул. Был самую малость под хмельком. Даже показалось, что беседа пошла на пользу: по крайней мере не напился. Уже не так плохо.

– Слушай: разговор строго между нами. Или потрепались о футболе и разбежались. Согласен?

– Ну! – польщенно сказал он. – Что мне сказал, считай померло. Могила. Мавзолей!

Тут он спохватился, увидав, что брякнул лишнего, но я постарался этого не заметить. И повел речь так, как подобает «образованному», зная, что Коля уважает во мне это:

– Хорошо. В таком случае вопрос: ты же окрестную публику хорошо знаешь? Определенного сорта. Блатных, приблатненных, мелкую шпану?

Коля насторожился:

– Ну а то как же. Тишинка, сам понимаешь. Хочешь‑не хочешь, а все это вокруг тебя колбасится… А что?

– Кличка Кучер – ничего тебе не говорит?

Он уставился на меня так, будто я спросил его про капитана Немо. Осторожно ответил:

– Ну… Как сказать…

– Да уж как‑нибудь скажи.

– Хм. Да как тут скажешь? Это такой… Все о нем слыхали, все знают, но никто не видел.

– Фантомас, – усмехнулся я.

– Чего?

– Так, ничего. Проехали. Значит, незримый князь. Боятся и уважают?

– Это точно. В законе‑не в законе, но в авторитете. Вроде бы весь блатной околоток под ним. Любой хабар кто добыл – часть ему занеси… Как будто дань собирает. Вроде бы и начальство рынка с пим вась‑вась. А вообще интересно, да? Я вообще никого не знаю, кто этого Кучера встречал. Но только о нем и шепчутся…

Тут Николай увлекся, поговорил и о шептунах, и о самом эфемерном Кучере – я слушал, кивал, мотал на ус. Когда же тема иссякла, он посмотрел на меня как‑то особенно. И промолчал, как бы не договорив чего‑то.

Я это дело вмиг просек.

– Те еще что‑то хотел сказать?

Он ухмыльнулся:

– Да сказать‑не сказать…

– Будем считать – сказать, – усмехнулся и я.

– Да Нинка… – он не договорил, но я понял. Понять несложно.

Одна из соседок по нашей коммуналке – Нина Ковригина, бойкая симпатичная блондинка лет двадцати пяти‑двадцати семи – мне показалось, что положила на меня глаз. Бесспорно, она была девушка эффектная, сексуальная, и рой страждущих мужского пола вился вокруг нее. Но и она, конечно, себя не на обочине нашла. Ей всякая московская голь перекатная была не по рангу. А молодой представительный сосед, бравый и вполне успешный – в ВОХРе платили прилично – это, конечно, партия.

– Вряд ли, брат, – сказал я. – Девушка у меня есть. В Пскове. Я‑то сам оттуда.

– Так девушка‑то в Пскове, а Нинка тут…

– Нет, это не годится, – ответил я с усмешкой, но твердо. – Жизнь и без того штука непростая. Усложнять не хочу.

– Ну смотри, – он встал. На том и распрощались.

По его уходе я довольно долго смотрел в окно. Думал. Разговор стоил того, чтобы задуматься.

Руководство Тишинского рынка? Да конечно, оно в контакте с местным отделением милиции, да и с райотделом тоже. Иначе и быть не может. И как с этим увязать авторитета Кучера? Во всем этом предстоит разбираться.

На следующий день я встретился с Локтевым. Он был приподнято оживлен:

– Ну‑с, товарищ майор, есть хорошие новости.

Тут же ими поделился. Не упомянул имени Питовранова, но я не сомневался, что истоки новостей там.

В целом – да, предстоит погрузиться в криминальный мир столицы. Не наобум, конечно. Есть очень хороший проводник.

Полковник сделал слегка театральную паузу.

– Жив ветеран уголовного сыска! Степан Семенович Лощилин. Вот к нему и обратимся.

Из дальнейшего рассказа следовало, что Степан Семенович, сотрудник московской сыскной полиции – уникальный знаток всей теневой жизни столицы. При этом вот такой парадокс: по происхождению он как‑то не попадал в масть ни старому режиму, ни новому. Выходец из бедного мещанства, он дотянул свою лямку до титулярного советника, а дальше – стоп. При советской же власти, как бывший царский чиновник, прозябал в чине «субинспектора», то есть младшего служащего угрозыска, будучи незаменим. Ну и так ушел на пенсию, оставшись все таким же незаменимым негласным консультантом МУРа. Из каких‑то спецфондов ему, конечно, платили «втемную», без росписей в ведомостях – говорят, был доволен.

Все это мне рассказал на ходу Локтев. Мы углубились в путаницу переулков и дворов между улицами Горького и Чехова – то бишь Тверской и Малой Дмитровкой. Там, в самой глубине, в замкнутом дворике и обитал ветеран сыска.

Он оказался очень живым, бодрым стариканом, с великолепно‑румяным цветом лица, старорежимными усиками и эспаньолкой.

– Прошу, молодые люди, – церемонно пригласил он нас в тесноватую, но уютную квартирку. – Пустых разговоров вы наверняка не терпите, равно и я, грешный. Поэтому сразу к делу. Но без чая никаких дел у меня не бывает. А чай у меня такой, что вы попробуете, да другого и не захотите.

– Я про ваш чай уже наслышан, – поспешил польстить Локтев.

– Тем более. Прошу.

Чай действительно оказался отменный: душистый, благороднейшего коньячного цвета. И вправду, хозяин заговорил о деле без предисловий.

– Иные времена, иные нравы. Преступник нынче другой пошел. Вор старого закала чтобы с политикой стал связываться? Со шпионами? Да это позор сугубый, за это на правилке бы предъявили по полной. Ну, а теперь…