Криминалист 2 (СИ) - Тыналин Алим

Я сел за стол. Деревянная столешница чистая, накрыта клеенкой с цветочным узором. Две тарелки, две чашки, вилки и ножи. Сахарница посередине, пачка масла, банка клубничного джема.

Дженнифер выложила бекон на тарелки, по три полоски на каждую. Яичницу разделила пополам. Достала из тостера четыре тоста, золотистых и хрустящих. Положила по два на каждую тарелку.

Принесла тарелки к столу, поставила одну передо мной, вторую себе. Села напротив, поджав ноги под себя на стуле.

— Приятного аппетита.

— Спасибо.

Я намазал тост маслом и откусил. Хрустящий и горячий, масло тает на языке. Бекон соленый, оставлял жирный след на губах. Яичница идеальная, желток текучий, белок плотный.

Дженнифер ела медленно, отщипывала маленькие кусочки тоста, макала в желток. Смотрела на меня через стол и улыбалась.

— Что будем делать сегодня? — спросила она.

— Экскурсия по Вашингтону. Ты же никогда не была здесь.

— Ни разу. Только по телевизору видела. — Глаза загорелись. — Покажешь Капитолий? Белый дом?

— Покажу все. Мемориал Линкольна, Национальную аллею, музеи если захочешь.

— Хочу все. — Она допила кофе и поставила чашку на стол. — Дай мне час. Приму душ, оденусь.

— Не торопись.

Она встала, подошла и поцеловала меня в макушку.

— Ты хороший. — Прошептала в ухо и ушла в спальню.

Я допил кофе, убрал посуду в раковину. Помыл тарелки, вытер полотенцем, расставил в сушилку. Прошел в ванную, умылся холодной водой и побрился. Почистил зубы и расчесал волосы.

Вернулся в спальню. Дженнифер уже стояла перед открытым чемоданом, перебирала одежду. На кровати разложены три платья, юбка, две блузки.

— Что надеть? — спросила она, не оборачиваясь. — Платье или юбку с блузкой?

— Юбку с блузкой. Мы будем много ходить.

— Хорошо.

Выбрала голубую юбку до колен и белую блузку с короткими рукавами. Отошла за ширму в углу, переоделась. Вышла, покрутилась передо мной.

— Нормально?

— Отлично.

Надела белые туфли на низком каблуке, взяла светло-коричневую кожаную сумочку. Достала оттуда расческу, причесала волосы перед зеркалом. Собрала их резинкой в хвост, оставив несколько прядей у лица. Накрасила губы светло-розовой помадой, припудрила носик.

Я надел темно-синие брюки, светлую рубашку с короткими рукавами и коричневые туфли. Оставил револьвер дома, сегодня ведь выходной.

Вышли из квартиры в половине одиннадцатого. Солнце уже высоко, наступила жара, воздух влажный и липкий. Июньская жара в Вашингтоне известна своей невыносимостью, город построен на болоте, влажность под восемьдесят процентов.

Сели в машину, я завел двигатель. Синий Ford Fairlane 1967 года стоял на парковке. Кондиционера внутри нет, поэтому я открыл окна. Ветер ворвался в салон, развевал волосы Дженнифер.

Мы поехали по Arlington Boulevard на восток, к мосту через Потомак. Дорога прямая, широкая, три полосы в каждую сторону. Машин мало, суббота, народ спит или тусуется на пляжах.

Дженнифер смотрела в окно, рассматривала дома, деревья и людей. Руку высунула из окна, ловила ветер ладонью.

— Город большой, — сказала она. — Больше Кливленда.

— Вашингтон не такой большой по населению. Около семисот пятидесяти тысяч человек. Но территория обширная.

Проехали мост Memorial Bridge. Внизу темнел широкий поток Потомака. Мутно-коричневая вода медленно текла. По реке плыли катера и белые яхты под парусами. На берегу слонялись люди, катались велосипедисты, семьи проводили время на пикниках.

Мост выходил прямо к Мемориалу Линкольна. Белое здание греческого храма с массивными колоннами и плоской крышей. Я припарковался на стоянке у West Potomac Park. Места полно, туристов немного, еще рано.

Вышли из машины. Жара сразу ударила в лицо, воздух тяжелый, трудно дышать. Дженнифер достала из сумочки солнечные очки, большие, круглые, в белой оправе. Надела и посмотрела на Мемориал.

— Вау. Какой огромный.

— Построен в 1922 году. Пятьдесят лет назад.

Мы пошли по дорожке к входу. Ступени широкие и гранитные. Я знал, что их пятьдесят восемь, от подножия до входа. Символизируют возраст Линкольна на момент смерти.

Дженнифер считала ступени вслух, к середине пути начала задыхаться. Я держал ее за руку и помогал подниматься.

— Пятьдесят… пятьдесят одна… господи, зачем их столько?

— Почти дошли.

Поднялись наверх. Внутри гораздо прохладнее, тут повсюду тень от колонн. В центре статуя Линкольна, огромная, девятнадцать футов высотой. Мраморный Линкольн сидит в кресле, руки на подлокотниках, лицо задумчивое и строгое.

Дженнифер остановилась, и молча осмотрела статую. Подошла ближе, запрокинула голову. Статуя возвышалась над нами, монументальная и внушительная.

— Он выглядит грустным, — тихо сказала девушка.

— Линкольн пережил Гражданскую войну. Видел смерть шестисот тысяч американцев. Был убит через пять дней после окончания войны. У него мало поводов для радости.

Она обошла статую, читая вслух надписи на стенах. Справа текст Геттисбергской речи. Слева вторая инаугурационная речь Линкольна. Буквы вырезаны в мраморе, глубокие и четкие.

— «Правительство народа, созданное народом и для народа, не исчезнет с лица земли», — прочитала она. — Красиво.

— Одна из самых известных речей в американской истории. Две минуты, двести семьдесят два слова. Она изменила страну.

Дженнифер удивленно посмотрела на меня.

— Откуда ты столько знаешь? Раньше ты не интересовался историей.

Я пожал плечами.

— Читал. После аварии много читал. Нечем было заняться в больнице.

Она кивнула, но взгляд задержался на мне дольше обычного. Изучающий и вопросительный.

Мы вышли обратно на ступени. Отсюда открывался вид на Reflecting Pool, длинный прямоугольный бассейн, две тысячи футов в длину, сто шестьдесят футов в ширину. Вода неподвижная и зеркальная, в ней отражались небо и облака.

За бассейном вдалеке виднелся монумент Вашингтона. Белый обелиск, пятьсот пятьдесят пять футов высотой, самое высокое каменное строение в мире до 1884 года.

— Это что? — спросила Дженнифер, показывая на обелиск.

— Монумент Вашингтона. Можем подойти ближе, если хочешь.

— Хочу.

Спустились по ступеням, пошли вдоль бассейна. Жара нарастала, солнце стояло в зените, тени повсюду короткие. Дженнифер шла рядом, держа меня за руку. Наши ладони вспотели, но она не отпускала мою руку.

По дороге попались туристов, они фотографировались на фоне бассейна. Камеры Polaroid и Kodak Instamatic. Семья с двумя детьми кормила уток у воды. Утки крякали и дрались за крошки хлеба.

Прошли вдоль всего бассейна. Ноги устали, Дженнифер сняла туфли, и понесла их в руке. Потом пошла босиком по траве.

— Мои ноги стерлись до колен, — пожаловалась она. — Надо было надеть кроссовки.

— Отдохнем. Там впереди лавочка.

Дошли до лавочки под деревом. Сели, Дженнифер вытянула ноги и потерла ступни.

— Здесь красиво. Тихо. — Она смотрела на воду, потом на небо. — В Огайо нет таких мест. Все маленькое и провинциальное.

— Вашингтон особенный город. Построен специально как столица страны. Его спланировал французский архитектор Пьер Ланфан, в 1791 году.

— Французский? Я думала, что американский.

— Нет. Джордж Вашингтон нанял французского инженера. Ланфан создал план города с широкими проспектами, круглыми площадями и большими парками. Идея взята из Парижа.

— Интересно. Ты правда много читал в больнице.

Я усмехнулся.

— Да. Там было много времени, нечем заняться.

Она придвинулась ближе, положила голову мне на плечо.

— Знаешь, ты новый нравишься мне еще больше. Умный и начитанный. Раньше ты говорил о спорте и о машинах. А теперь об истории и архитектуре.

— Люди меняются.

— Меняются. — Помолчала. — Иногда в лучшую сторону. Это мне нравится. Правда.

Поцеловал ее в макушку. Волосы пахли клубничным шампунем.

Мы посидели еще десять минут, полностью отдохнули. Дженнифер надела туфли и встала.