Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван

— А год сейчас какой?

— Год? — он вздохнул. — Кхм… Да кто их считает в горах… Разве что сборщики дани да гонцы с плохими вестями. Сейчас в Киото сидит Ода-доно, который ведёт счёт времени от своего величия — эра Тэнсё, четвёртый год. На востоке Токугава Иэясу лижет раны и копит силу. На западе Мори Мотонари смотрит на море и ждёт своего часа. Так что выбирай, чьим временем жить — тем, что навязывает сильнейший, или тем, что диктуют сезоны. Я живу по сезонам.

В голове Нейра мгновенно синхронизировала данные.

[ Андрей Григорьевич. Соотнесение завершено. Эра Тэнсё, четвёртый год. 1576 год от Рождества Христова. Период Сэнгоку. Ода Нобунага контролирует столицу. Такэда Сингэн умер в 1573 году. Токугава Иэясу — его союзник. Мори Мотонари — один из главных противников. Точность исторических данных: 94%. ]

Чашка выпала у меня из рук и покатилась по мягкой циновке: чёрный отвар выплеснулся и впитался в тростник.

1576…

Я схватился руками за голову. Пальцы впились в грязные, спутанные волосы. Перед глазами поплыли чёрные пятна, но сквозь них горели цифры: 2037… 1576… 2037… 1576…

Разрыв в 461 год.

Нобору посмотрел на меня, как на внезапный смерч или на дерево, расцветшее не в свой сезон. А когда я, наконец, взял себя в руки, он спокойно поднял мою чашку и вытер её краем своего рукава.

— Что-то не так?

Я вытер лицо тыльной стороной ладони. Дыхание выравнивалось, но в груди всё ещё бушевала буря.

— Нет-нет… Всё в порядке. Просто… кое-что вспомнилось.

— Вспомнилось то, что не помнишь? — Нобору долил мне отвара. — Значит, память начинает возвращаться. Это хорошо. Но не торопи её. Вспоминать — это всё равно, что смотреть на солнце. Если пристально вглядываться — можно ослепнуть. Уж я-то знаю…

После чаепития Нобору приказал мне прилечь и отдохнуть.

Я опустился на циновки. Больная нога вытянулась с мучительным усилием. Колено горело уже целой кузницей…

Нобору вышел из хижины, а затем принёс деревянный таз с холодной водой и несколько маленьких глиняных горшочков, набитых до отказа какой-то пахучей жижей.

— Лежи и не дёргайся. Будет больно, но это лекарство. — сказал он без предисловий. — Хочешь выжить — терпи.

Он начал с осмотра и стал прощупывать моё тело на предмет скрытых травм. Узловатые пальцы старика давили на точки вдоль позвоночника, затем продавливали живот, а после дошли и до злосчастного колена.

В голове Нейра тихо комментировала:

[Он оказал воздействие на акупунктурные точки, соответствующие меридианам печени и желчного пузыря. В традиционной восточной медицине травмы суставов, особенно коленных, связывают с застоем ци в этих каналах, часто вызванным гневом или подавленной агрессией. Его методы эмпиричны, но анатомически точны. Давление соответствует расположению нервных узлов.]

Нобору размял травы в каменной ступке, затем добавил немного воды из таза и несколько капель тёмной жижи из одного горшочка. Получилась густая, зелёно-коричневая паста.

— Это снимет жар и опухоль, а заодно выгонит дурную кровь, — пояснил он, накладывая пасту на моё колено толстым холодным слоем. — Главное — держи теперь и не смывай как можно дольше. Если смоешь — будешь хромать до зимы. А зима в горах не прощает слабости. Уж я-то знаю…

Потом он дал мне выпить какого-то чёрного взвару… От него пахло грибами и сырой землей — странный запах для напитка.

— Это усмирит внутренний жар. — сказал Нобору, наблюдая, как я подношу чашу к губам.

Я залпом выпил. Жидкость обожгла горло, поползла в желудок тяжёлой живой массой. Горечь взвара напомнила мне дешёвый армейский табак, который мы курили в окопах под Гомелем.

Я невольно закашлялся.

— Теперь спи. — сказал он, вставая на ноги. — Я пойду разделывать оленя. Нужно мясо приготовить да шкуру выделать. А тебе нужно, чтобы лекарство сделало свою работу. И много не думай. Думание — тоже болезнь. Особенно сейчас. Уж я-то знаю…

Отодвинув полог, он вышел из хижины, а я остался один. Огонь в очаге догорал, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Я уставился в потолок. Холод от мази на колене постепенно растворялся, сменяясь далёким теплом. Боль притупилась, стала ноющим фоном… А на передний план вылезло…

Одиночество — мой вечный спутник поневоле…

Оно пахло пылью казармы после отбоя, когда все спят, а ты лежишь и смотришь в потолок, слушая храп соседей и думая, что у тебя нет ни дома, куда можно написать письмо, ни человека, который будет ждать. Оно было вкусом холодной лапши быстрого приготовления в пустом офисе токийского небоскрёба в три часа ночи, когда все сделки заключены, все враги посчитаны, а счастья почему-то нет…

Мысли плавно потекли в сторону недавних событий… Вспомнились сослуживцы и братья…

Добрыня, Илья и Лёха встали перед глазами, как на картинке… Они никогда не жаловались и всегда прикрывали мою спину… А Акира успел многому меня научить… Славные были люди! Сильные и честные… Мне повезло дружить с ними…

— Земля вам пухом, братцы, — прошептал я в темноту. Голос сорвался и потух где-то в горле. — Простите, что не уберёг…

Затем мое внимание переметнулось на другое…

Завод на Итурупе. Чертежи «Гридня». Искусственные мышцы на углеродных волокнах, нейросеть-пилот, в десять раз быстрее японских аналогов. Я уже видел мысленным взором, как наши роботы маршируют по выставке в Токио, а лица у корпоративных самураев становятся зелёными от бессильной злости.

И всё исчезло в один миг. Яркая вспышка — и от меня остались одни угольки… Как будто и не жил вовсе… Всё время была какая-то вечная гонка, какая-то спешка и суета… Не было ни жены, ни детей… Я всегда боялся завести семью, чтобы не передать им своё проклятие сироты, свою вечную готовность к бою. А дети… Дети, наверное, возненавидели бы меня за вечное отсутствие, как возненавидел я своих неизвестных родителей, что обрекли маленького ребенка на вечное одиночество. Детдом в Воронеже всегда был казармой для самых маленьких…

Только сейчас, после смерти, я осознал, что был не прав… Нужно было жить крепче… Сильнее. Без оглядки на прошлое… Сеять жизнь вокруг себя, а не смерть. Тогда бы после меня хоть что-то осталось…

А так… От меня лишь сохранился голый стержень воли, что был выкован в детдоме и закален в горниле войны… И сейчас этот стержень лежал в пещере без дела… в теле полумёртвого юнца, в эпохе, где даже порох был диковинкой.

Но уныние — тяжкий грех… А после бури всегда приходит ясное солнце… В груди стучало новое сердце. А значит, судьба дала мне второй шанс. И не воспользоваться им — было бы невероятной расточительностью…

Здесь была чистая доска. Белая страница…

И я мог начать заново. Не цепляться за призраки прошлых амбиций. Не повторять путь олигарха. Здесь «победа» измерялась не в миллиардах долларов, а в клочках земли, в верности вассалов и в длине клинка, перерубающего горло врага. В принципе, знакомая ситуация…

Но хотелось построить что-то иное. Может быть, даже лучшее. Или сдохнуть, пытаясь это сделать…

Шанс, как и всегда, был пятьдесят на пятьдесят.

Я закрыл глаза. Травяная мазь на колене работала — жар отступал, сменяясь глубокой наркотической тяжестью. Сознание начинало плыть и истончаться…

— Нейра, — мысленно позвал я.

— Да, Андрей Григорьевич…

— Опиши мне эту эпоху. Дай полную картину событий. Что происходит в этой Японии прямо сейчас? Что будет? И, самое главное… каковы оптимальные пути выживания и… возвышения? Я не хочу быть мальчиком на побегушках или тем, кого затопчут самурайские сандалии…

Внутренний взор на миг погрузился во тьму, а затем вспыхнул мягким, голубоватым светом. Передо мной возникла трехмерная голографическая карта острова Хонсю.

— Сейчас, как вы уже знаете, 1576 год от Рождества Христова, — заговорил Нейра, и её голос приобрёл лёгкий, музыкальный оттенок повествования. — Страна находится в состоянии, которое историки назовут «Сэнгоку Дзидай» — Эпоха Воюющих Провинций. Центральная власть сёгуната Асикага находится в предельном упадке… Можно сказать, ее и нет вовсе. То же самое и с императором в Киото — он живой символ, лишённый реальной силы. Власть принадлежит даймё — военным лордам, владеющим землёй, замками и армиями.