Патруль 5 (СИ) - Гудвин Макс

Я перепрыгнул через копа, побежав к выходу из аэропорта.

Орущая сирена откуда-то снаружи впивалась в моё сознание, разрывая звенящую в ушах пелену, что наступила после последнего выстрела. А мужской голос из динамиков по всему аэропорту вещал на английском; его понять я сумел: «Внимание! Опасность! Террористическая угроза! Всем покинуть аэропорт!», а потом всё то же самое, но на тайском. И в этот момент вокруг начался бардак, в котором бегущий я вовсе не был чем-то примечательным.

Рупора повторяли эту запись снова и снова, а аэропорт Сураттхани тонул в нарастающем гуле. Крики, плач, топот сотен ног. И вот я уже бежал с толпой людей, спрятав пистолет за пояс сзади. Рюкзак Тима на моём плече тянул вниз — там было что-то тяжёлое. Зачем я его взял? Думаю, его содержимое будет полезно нашим умельцам.

А пока хаотическая толпа несла меня к выходу, я думал, что тактика у всех ментов мира примерно одинаковая: эвакуировать людей, разобраться с угрозой, но сперва понять, что кому угрожает. А для этого надо поднять записи с камер, посмотреть на моё лицо на них, опросить полицейских, которые вряд ли меня запомнили, а уже потом блокировать выходы, отсечь внутренний периметр, сжать кольцо и расширять по спирали круги поиска подозреваемого. Сирена и текст об угрозе выли непрерывно, чередуясь. Где-то сзади, у туалетов, уже орали новые голоса, командные и резкие. А толпа людей вынесла меня на себе.

И вот я выбежал вместе со всеми через парадную дверь и вскоре, а шум аэропорта остался позади, но сирена всё ещё пронзала воздух. Вдали мигали рыжие огни подъезжающих машин. А я входил в сплошной, бесконечный рынок, отражающий аэропорт. Ларьки, палатки, навесы, протянутые между столбами тряпичные крыши. Днём здесь, наверное, кипит торговля: фрукты, рыба, поддельные бренды, сувениры, еда. Сейчас же, ночью, это был лабиринт из закрытых на навесные замки лавок. И я шёл уже не спеша, ориентируясь на угасающий звуки позади.

Перейдя с быстрого шага на нормальный, стараясь двигаться в тенях. Я прислушивался к себе: Сердце внутри колотилось, адреналин разгонял кровь. А на лице сквозь грим просачивался пот, смешиваясь с пылью и, возможно, с каплями чужой крови. Грим уже плыл, я чувствовал это кожей, и нужно было скорее сбрасывать эту маску.

Я шёл, ища что-то подходящее, и рынок спал, но не весь. Где-то переругивались пьяные голоса, плакал ребёнок, доносились звуки тайской поп-музыки. Я шагал по узким проходам между рядами, стараясь не споткнуться о мусор, ящики и вёдра. Запахи вони обволакивали тут всё; тут не пахло, тут прямо воняло: перезрелые фрукты, жареный чеснок или лук, рыбный соус, гниющая органика, благовония.

Но мне нужна была вода. И нужно было срочно избавиться от примет.

И тут я увидел его. В самом углу рыночной площади, в тени огромного дерева (словно сплетённого из множества тонких стволов, кажется, это был баньян) стоял небольшой, но яркий домик духов — «пхра пум». Ухоженный и украшенный свежими гирляндами из жасмина, а перед ним стояли маленькие деревянные подносы с подношениями: где были фрукты, пакетики с молоком, стаканчики с газировкой. И главное — наполненная водой керамическая чаша.

Я остановился и окинул взором окрестность. За мной никто не наблюдал. Только небольшая тень кота промелькнула в темноте между ящиками. И, подойдя к домику духов, я снял кепку, зачерпнув воду из чаши ладонями, умывая лицо прохладной водой температуры окружающей среды, смывая пот и пыль. Потом протёр глаза, лоб, скулы. Вымыл шею, затылок и уши. Грим поддавался плохо, и было такое ощущение, что лишь размазывался, превращаясь в грязные разводы. Краска для волос тоже не смывалась водой. Но то был первый, самый необходимый этап. Я почувствовал, как сознание немного проясняется.

«Теперь нужно было исчезнуть полностью», — с этими мыслями я двинулся дальше, вглубь рынка, и скоро нашёл то, что искал — открытый даже ночью магазинчик «7-Eleven». Яркое неоновое освещение, стойки с товарами. Я вошёл, стараясь не смотреть в камеры. Купил самую большую, пятилитровую бутылку питьевой воды, пачку влажных салфеток и дешёвое полотенце. Платил тайскими батами, молча, избегая взгляда сонного продавца.

Вышел в соседний тёмный закоулок, где пахло мочой и специями. Поставил бутыль на землю и, открутив крышку, начал операцию по ликвидации себя, латыша.

Сначала — лицо. Я сдирал плёнку грима и чёрной краски, а она стекала грязными ручьями мне под ноги. По итогу я использовал все салфетки. Я вылил почти всю бутыль, пытаясь смыть черноту. Возможно, она не ушла полностью. Ну да и ладно. Главное, чтобы не был похож на того, кто стрелял в копов.

Далее по плану была одежда. Куртка спортивного костюма пошла на полотенце для лица и головы. Я стянул её, вытерся и, свернув в мокрый комок, запихал глубоко под груду картонных коробок. На мне остались только штаны костюма и серая футболка с потными пятнами подмышками. Кепку я сунул туда же. Теперь меня выдавали лишь рюкзак и неприметные спортивные штаны, но мало ли людей с рюкзаками ходят?

Я выходил из закоулка, будучи уже другим человеком, как минимум — мокрым. И, пройдя два переулка, увидел стойку с дешёвой одеждой, над которой дремал пожилой таец. На вешалке болтались безликие одноцветные футболки. Ткнув пальцем в серую самого большого размера и пёстрые, расклешённые шорты для тайского бокса, а после сунул продавцу пару сотен бат, и не дожидаясь сдачи, покинул его. Теперь я был просто мокрым фарангом, заблудившимся на ночном рынке.

Я замедлил шаг. Ведь спешка привлекает внимание. Идя, словно гуляя, следуя туда, где было больше огней. И, выйдя на более-менее освещённую улицу, уже за пределами рыночного лабиринта, где были невысокие дома, лавки и кафе, я поймал взгляд на себя в тёмном витринном стекле — я был прежним, слегка нервозным, светловолосым и курносым, уставшим и с диким взглядом, смотрящим вдаль парнем, был собой.

А выйдя к большой дороге, я поднял руку. Первое же такси, пойманное мной, была новенькая серебристая «Тойота». Я открыл заднюю дверь, сел.

— Савади-крап, — буркнул я.

— Савади, — кивнул водитель, пожилой таец, вопросительно глядя на меня.

Достав из кармана шорт деньги, я показал ему пачку, ещё достаточно толстую.

— Ай нид оушен, пирс Донсак, плиз. — попросил я отвезти меня к океану, на пирс, куда я прибыл на пароме с Самуи.

— Оушен итс вери фар, сри хауэр! — запротестовал он, мол, очень далеко.

— Айм пей. — произнёс я, чтобы он понял, что я плачу, двойной прайс.

Водитель посмотрел на деньги, потом на моё отражение в зеркале и кивнул, произнеся:

— Окей, босс.

И машина тронулась, вырулила на пустынную ночную трассу, а я откинулся на сиденье, закрыл глаза, но через веки пробивался свет редких фонарей.

Мы ехали, покидая Сураттхани. Городские огни остались позади. Потом сменились огнями посёлков. Потом наступила почти полная тьма, разрываемая только фарами встречных машин. В машине был кондиционер, и было свежо.

Таксист всю дорогу молчал. А его радио тихо наигрывало какую-то меланхоличную тайскую балладу.

Я смотрел в темноту за окном и чувствовал, как внутри всё медленно успокаивается. Частота сердечных сокращений вернулась к чему-то, отдалённо напоминающему норму. А в голове был тяжёлый, свинцовый вакуум. Ни мыслей, ни эмоций, не было триумфа от победы, лишь шум дороги.

Прошёл час, может, больше. Я всё ехал и ехал думая про себя, что: Надо как следует тут отдохнуть, ведь в России у меня еще остался один враг и куча незавершённых дел. Такси свернул с шоссе на грунтовку, подбросило на кочках, и вдруг перед нами открылась бесконечная чёрная пустота, усеянная искорками отражённых звёзд. И белая полоса пены, мерно набегающая на тёмный песок.

Машина остановилась. Водитель обернулся.

— Пляж. Прис. — проговорил он.

Я кивнул.

— Спасибо.

И, рассчитавшись по двойному прайсу, вышел из машины. А как только дверь захлопнулась, такси развернулось и уехало обратно в ночь.