Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил

Городовые вышли. Дверь закрылась.

— Моя фамилия Зуров, — сказал человек за столом. — Ротмистр Зуров, Санкт-Петербургское охранное отделение.

Охранка. Та самая, легендарная во всех смыслах слова. Не судебный следователь. Я сел на стул и положил руки на колени. Постарался, чтобы лицо ничего не выражало.

— Следователь немного задерживается, будет позже, — продолжил Зуров спокойным голосом. — А пока мне поручено предварительно опросить вас. Для ускорения процедуры. Потом следователю напишете то же самое. Экономия времени.

Он достал из ящика стола чистый лист бумаги, обмакнул перо и аккуратно вывел что-то в верхнем углу.

— Итак, Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира двенадцать. Верно?

— Верно.

— Род занятий?

Я помедлил.

— В настоящее время без определённых занятий.

— Расскажите, что произошло вчера на Невском проспекте.

Я рассказал. Куда ж деваться! Коротко, сухо, без лишних подробностей. Шёл по Невскому. Увидел молодого человека, бегущего к карете с предметом в руке. Предмет был похож на бомбу — жестяной цилиндр. Бросился наперерез, повалил на землю, удерживал до прибытия полиции. Бомба при падении не взорвалась. Террорист был задержан городовыми. Я ушёл. Меня никто не останавливал. Скрываться я не собирался.

Зуров записывал, не перебивая. Железное перо скрипело по бумаге, лампа немного мерцала. Когда я замолчал, он дописал последнюю фразу и поднял голову.

— Вы сказали — молодой человек бежал к карете.

— Да.

— Бежал молча?

— Молча. Просто бежал. Я увидел предмет в его руке, похожий на бомбу, и схватил его.

Зуров отложил перо. Потёр переносицу указательным и большим пальцем. Потом посмотрел на меня каким-то другим взглядом. Доверительным, что ли.

— Вадим Александрович, — сказал он. — Я понимаю, что вы человек порядочный. Это видно. Поступок ваш — геройский, тут и спорить не о чем. Но вы, вероятно, понимаете, что дело это не простое. Покушение на чиновника — это государственное преступление. Будет суд. Будут адвокаты. Защитники. Вы знаете, какие сейчас адвокаты? Они любое дело вывернут наизнанку. Скажут: а может, он не покушался? Может, просто бежал? Начнут путать присяжных. Найдут сотни зацепок.

Он помолчал, давая мне время осмыслить.

— Поэтому нам очень важно, — продолжил Зуров, — чтобы показания свидетелей были… полными. Исчерпывающими. Не оставляющими сомнений. Вы понимаете?

— Пока понимаю, — сказал я настороженно.

— Вот и отлично. — Зуров пододвинул к себе бумагу. — Когда террорист бежал к карете — он что-нибудь кричал? Подумайте хорошенько, вспомните.

— Нет. Я уже сказал. Бежал молча.

— Молча, — повторил Зуров. — А вот другие свидетели утверждают иное. Они показали, что террорист выкрикивал: «Смерть самодержавию!» Вы могли не расслышать — шум улицы, крики, стук копыт. На Невском в это время людно. Вполне возможно, что вы просто не обратили внимания.

— Нет, — сказал я. — Я обратил внимание. Я был ближе всех к нему. Он бежал молча.

Зуров откинулся на спинку стула.

— Вадим Александрович, — произнёс он терпеливо, как учитель, объясняющий простую задачу тупому ученику. — Я сейчас объясню вам ситуацию. Дело — государственной важности. Покушение на чиновника четвёртого класса, у которого, между прочим, семья. Жена. Восьмилетний сын. Они стояли рядом и всё видели. Они могли пострадать. Мальчик до сих пор заикается. Этот террорист — часть организации, и нам нужно, чтобы суд прошёл безукоризненно. Чтобы ни один присяжный, ни один адвокат не усомнился. «Смерть самодержавию» — это прямое доказательство умысла. Политического умысла. Это переводит дело из разряда обычного в государственное, с другой квалификацией и другим приговором.

Он подвинул ко мне бумагу.

— Напишите собственноручно: «Хочу дополнить, что человек бежал к карете с криком 'Смерть самодержавию"». Больше ничего не прошу. То есть напишите правду.

— Этого не было, — сказал я.

— Было, — мягко возразил Зуров. — Просто вы не расслышали. Улица шумная. Я даю вам возможность вспомнить правильно.

— Вспомнить правильно, — повторил я. — Понятно. Но нет. Он бежал молча, и я напишу то, что видел и слышал. Ни больше ни меньше.

Глаза Зурова сузились.

— Вы понимаете, — произнёс он другим голосом, — что ваш отказ выглядит очень странно? Человек совершил подвиг — и вдруг не хочет помочь следствию. Не хочет дать полные показания. Не хочет, чтобы террорист получил заслуженное наказание. Это наводит на размышления, Дмитриев. На нехорошие размышления.

— Я не отказываюсь помочь следствию. Я отказываюсь лгать.

— Лгать? — Зуров усмехнулся. — Лгать… Интересное слово для человека без определённых занятий, без рекомендаций, который ушёл с места происшествия, не дождавшись полиции. Который, по собственному признанию, совершенно случайно оказался рядом с бомбистом. Вы знакомы с задержанным, Дмитриев?

— Нет… что вы вообще такое спрашиваете⁈

— Точно? — Зуров подался вперёд. — Точно не знакомы? Потому что ваше поведение — поведение человека, который пытается выгородить подельника.

Кровь ударила в лицо. Я сжал зубы.

— Это нелепость, — сказал я. — Я задержал его. Своими руками.

— Всякое бывает, — Зуров пожал плечами.

— Бомба упала на мостовую, — процедил я. — Она могла взорваться. Я рисковал жизнью.

— Уже бывало, что подельники бомбистов в последний момент мешали им. Нервы не выдерживали, совесть взыграла. Но они все равно виноваты. — сказал Зуров

И добавил, глядя мне в глаза.

— Вот что, Дмитриев. Раз вы не желаете давать правдивые показания, раз вы упорствуете в своей версии, которая расходится с показаниями других свидетелей, — я вынужден принять меры. Вы задержаны.

— На каком основании?

— Подозрение в даче ложных сведений. — Зуров встал и одёрнул сюртук. — Посидите несколько дней в камере, подумайте. Вспомните. Память — штука ненадёжная, она иногда освежается за решеткой. А потом мы решим, как быть дальше. Может, возбудим уголовное дело по статье о лжесвидетельстве. Другие свидетели — все до единого — подтвердили, что террорист кричал «Смерть самодержавию». Вы — единственный, кто утверждает обратное. Подумайте, Дмитриев, на чьей стороне вы хотите оказаться.

Он подошёл к двери и открыл её.

— Ермилов! Зайдите.

В дверном проёме возник рыжеусый городовой.

* * *

Глава 4

И тут дверь за спиной Ермилова вдруг распахнулась шире, и в кабинет вошёл ещё один человек. Невысокий, плотный, лет пятидесяти пяти, в тёмном сюртуке хорошего сукна. Лицо широкое, спокойное, с короткой седеющей бородкой и густыми бровями. Глаза карие, внимательные, без того рыбьего холода, что был у Зурова. Скорее просто усталые.

Он окинул взглядом кабинет — меня на стуле, Зурова у двери, достающего наручники Ермилова, и остановился.

— Что тут происходит? — спросил он негромко.

Зуров выпрямился.

— Свидетель по делу Дашкова, — сказал он. — Дмитриев. Отказывается давать показания в соответствии с фактами. Упорствует. Я принял решение задержать его до выяснения.

— До выяснения чего?

— Обстоятельств. Его поведение вызывает подозрения. Возможна связь с организацией.

Вошедший посмотрел на Зурова долгим взглядом. Потом на меня. Потом снова на Зурова.

— Какие камеры? — сказал он. — Не надо никаких камер. Сначала я с ним поговорю, а потом будет ясно, что делать.

— Он отказывается подтвердить, что террорист выкрикивал политические лозунги, — нахмурился Зуров.

— Вот как, — произнес вошедший.

Голос его стал жёстче.

— Никаких камер, Зуров. Это я здесь решаю, кого задерживать, а кого — нет. Не охранное отделение. Мы с вами это уже обсуждали.

Зуров стиснул челюсти. Желваки обозначились под кожей. Несколько секунд он молчал, потом коротко кивнул.