Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

— Докладывайте сразу после испытаний. В любое время.

— Понял, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Королёв. Человек, который в другой реальности создаст космическую программу, отправит Гагарина на орбиту. Здесь создаёт оружие. Та же энергия, тот же гений, только направленный иначе.

Тимошенко позвонил в шесть вечера.

Голос в трубке был усталым, но твёрдым.

— Товарищ Сталин. Обстановка стабильная. Рубеж Березина держится. Немцы накапливают силы, но пока не атакуют.

— Сколько ещё? Есть мнение что вам скоро придётся отойти.

— Три-четыре дня. Потом прорыв неизбежен.

— Как мы и предполагали. Продолжайте. Каждый день который вы выигрываете это ещё один день чтобы собраться с силами и в конце концов ударить самим.

— Понял, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Сидел, смотрел на карту. Линия фронта — красные флажки на синем поле. В той истории эта линия была на сто пятьдесят километров восточнее. Минск пал на шестой день, не на шестнадцатый. Если он правильно помнит… В последнее время он всё меньше был уверен в своих знания, они словно расплывались… разъедались бесконечной работой и переживаниями. А чего собственно он хотел? Ведь он всего лишь человек и не может держать в уме десяток томов по истории. Истории которую он изменил. Он и люди, которые выполняли его приказы. Тимошенко, который командовал на месте. Демьянов, который держал переправу с батальоном. Колобанов, который сжёг пятнадцать танков на улицах Минска. Тысячи других, чьих имён он не знал и никогда не узнает. Они сделали это. Вместе.

Глава 6  

Полночь

Кремль затих. Сталин сидел в кресле, не зажигая верхний свет. Только лампа на столе — круг жёлтого света, за которым темнота. Трубка давно погасла, но он держал её в руке. Привычка. За дверью шаги охраны. Мерные, далёкие. Часы на стене пробили двенадцать, гулко, торжественно, как будто время имело значение. Время не имело значения. Была только война.

Где-то там, за горизонтом, горели города. Минск уже сгорел. Смоленск скоро будет гореть. Киев, Харьков, Одесса… Он знал, что будет. Знал и не мог остановить. Только замедлить. Только смягчить.

Достал из ящика карту, не военную, школьную. Разложил поверх бумаг.

СССР. Границы, города, реки. Синие нитки железных дорог, зелёные пятна лесов.

Минск — он нашёл глазами, провёл пальцем. Здесь, неделю назад, ещё шли бои. Теперь немцы на улицах и комендантский час. Он знал, что будет дальше. Знал потому что читал об этом в другой жизни.

В другой жизни. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Сирия. Почему-то сейчас, в темноте кремлёвского кабинета, он думал о Сирии. Пустыня. Жара. Песок, который забивается всюду, в ботинки, в оружие, в лёгкие. Бронежилет, каска, автомат. Ощущение войны. Страха, который притупляется, но не исчезает. Ответственности за людей. Решений, которые нужно принимать за секунду и жить с последствиями.

Он открыл глаза, посмотрел на папку со сводками потерь. Чья-то мать ждёт письма, которое не придёт. Чья-то жена не знает, что уже вдова.

Достал другую папку, тонкую, без маркировки. Личную.

Списки. Имена людей, которых он спас или пытался спасти.

Карбышев Дмитрий Михайлович. В той истории плен, Маутхаузен, заморожен заживо в феврале сорок пятого. Здесь эвакуирован. Работает в тылу.

(Маутхаузен (нем. KZ Mauthausen) — нацистский концлагерь около города Маутхаузен в Австрии в 1938–1945 годах. Создан в июле-августе 1938 года в четырёх километрах от города Маутхаузен в качестве филиала концлагеря Дахау. С марта 1939 года — самостоятельный лагерь.)

Рокоссовский Константин Константинович. В той истории арестован в тридцать седьмом, три года в тюрьме, выбитые зубы, сломанные рёбра. Здесь командует корпусом. Другой человек, с целым телом.

Королёв Сергей Павлович. В той истории Колыма, золотой прииск, цинга, шарашка. Потом ракеты, космос, Гагарин. Смерть в шестьдесят шестом, сердце не выдержало. Здесь свободен с тридцать девятого. Создаёт оружие. Тот же гений, но без подорванного здоровья. Доживёт ли до покорения космоса? Шанс выше.

Туполев, Петляков, Мясищев… Список был длинным. Десятки имён, сотни. Те, кого он вытащил из тюрем, из лагерей, из расстрельных списков.

Но рядом другой список. Короче, тяжелее. Сколько погибло, пока он разбирался? Пока понимал, что происходит? Пока учился быть Сталиным? Он закрыл папку. Не хотел считать.

В папке лежал ещё один листок. Письмо. Он прочитал его днём, но не ответил. Теперь достал снова.

Почерк Тимошенко крупный, размашистый.

'Товарищ Сталин.

Пишу не по форме. Нет времени на официальные бумаги.

Люди на фронте спрашивают. Откуда вы знали? Как знали про двадцать второе июня? Про направление удара? Про авиацию? Я отвечаю разведка, анализ. Они кивают. Но не верят. Я тоже не верю, я выполняю ваши приказы. Странные приказы. Эвакуация детей в мае, зачем, когда война ещё не началась? Склады для партизан, какие партизаны, мы же не собираемся отступать?

А потом война. И всё встаёт на места. Вы знали. Не угадали — знали. Я не спрашиваю как. Это не моё дело. Но я хотел, чтобы вы знали: что бы это ни было оно работает.

Спасибо.

Тимошенко'.

Сталин держал письмо в руках. Тимошенко благодарил его. За знание, которое он не мог объяснить. За правду, которую не мог рассказать. Он представил этот разговор. 'Семён Константинович, я из двадцатых годов двадцать первого века. Я знаю, как было, потому что читал об этом.

Безумие. Тимошенко решит, что вождь сошёл с ума. Нельзя. Никому нельзя рассказывать. Тайна, которую он унесёт в могилу. Вторую могилу. Он поднёс письмо к свече. Огонёк лизнул бумагу, она вспыхнула. Он держал её, пока пламя не подобралось к пальцам, потом бросил в пепельницу. Пепел. Всё становится пеплом. Письма, города, люди.

Он думал о будущем. В той истории он знал всё. Каждую дату, каждую битву. Сорок первый — катастрофа, отступление, Москва в осаде. Сорок второй — Сталинград, перелом. Сорок третий — Курск. Сорок пятый — Берлин, победа.

Он знал карту. Мог идти по ней с закрытыми глазами. Но карта изменилась. Минск пал позже. Потери меньше. Немцы продвигаются медленнее, авиация цела. Всё изменилось. И он больше не знал, что будет дальше.

Сталинград будет ли? Если фронт стабилизируется раньше, если немцы не дойдут до Волги не будет окружения, не будет котла, не будет Паулюса. Не будет легенды. Хорошо это или плохо? Конечно же хорошо, как может быть иначе? С другой стороны а если Паулюс не будет пойман, вдруг он провернёт нечто такое что просто сбросит шахматную доску со стола… Слишком много вероятностей…

 ( 31 января 1943 года во время боёв за Сталинград Паулюс вместе со своим штабом сдался в плен советским войскам в подвале Центрального универмага.

30 января 1943 года Гитлер повысил Паулюса до генерал-фельдмаршала, но повышению сопутствовало предписание, что 6-я армия должна обороняться «до последнего солдата и последнего патрона», и что «ещё ни один немецкий фельдмаршал не попадал в плен». Такое требование покончить с собой в случае провала, по мнению историков, и сломило волю Паулюса.

Паулюс отказался отдать приказ о капитуляции остатков 6-й армии, объяснив это тем, что теперь он просто пленный и не имеет права отдавать приказы солдатам, а его генералы подчиняются в соответствии с директивой непосредственно Гитлеру.)

Карта изменилась. Компас сломался. Он шёл вслепую, как все остальные. И это было страшно. Всё это время он жил со знанием, преимуществом которого не было ни у кого. Знал, когда нападут. Знал направления ударов. Знал, какие генералы справятся.

Теперь щит треснул. Реальность разошлась с историей, которую он помнил. Он был слеп. Как Тимошенко, как Шапошников, как солдат в окопе. Принимал решения на основе неполной информации.

Солнце поднималось над Москвой — красное, тяжёлое. Первые лучи скользнули по кремлёвским стенам. Город просыпался. Гудки грузовых машин, далёкие голоса. Жизнь продолжалась.