Парагвайский вариант. Часть 3 (СИ) - Воля Олег

Приходилось признать, что платина на роль катода-эмиттера не годилась. Она идеально сплавлялась со стеклом, но для нитей накала нужны были вольфрам или тантал. Они спокойно выдерживали белое каление и куда легче отдавали электроны в вакуум.

Пути было два: или учиться делать вольфрамовые нити, или учиться наносить эмиссионное покрытие. И второй путь оказался менее фантастичен, чем изначально казалось Солано.

Минералогия в этом времени уже была устоявшейся отраслью знаний, и в Колумбийском университете для студентов имелась своя обширная коллекция, в деревянных ящичках которой лежали ничем не примечательные невзрачные камушки с подписями «Witherite, Cumberland» и «Strontianite, Scotland». Всего пять долларов сторожу — и в результате ночной экскурсии по одному камушку из каждой коробочки перекочевали в карман Солано.

А дальше в ход пошла незамысловатая химия.

Витерит и стронцианит с помощью ступы и пестика превращались в порошок и растворялись в горячей азотной кислоте. Смесь долго шипела, выплёвывая пузырьки углекислого газа. Потом раствор осторожно нагревали и фильтровали, избавляясь от примесей. Фильтрат, содержащий нитраты металлов, теперь надо было превратить в карбонаты. И ингредиент для этой обменной реакции можно было купить в любой аптеке под тривиальными названиями «летучая соль», «пекарский аммиак» или «соль оленьего рога». На самом деле это был карбонат аммония. И в результате реакции на дно колбы выпадали карбонаты бария и стронция.

Этот осадок отбрасывали на фильтр и быстро промывали ледяной дистиллированной водой — именно ледяной, потому что в холоде растворимость солей резко падала. Получившийся порошок смешивали со спиртовым раствором шеллака, превращая его в густую белёсую суспензию. В неё и окунали платиновые катоды.

При откачке лампы, после дегазации стекла, на катод подавалось постепенно увеличивающееся напряжение. Нить постепенно накалялась до вишневого свечения. Под действием высокой температуры в условиях вакуума карбонаты бария и стронция разлагались, выделяя углекислый газ, и на платине оставался тонкий белый пористый слой смешанных оксидов, которые легко отдавали свои электроны.

В конце октября, накануне памятного мероприятия на День Всех Святых, триод впервые заработал как положено. Ресурс ламп тоже оказался неожиданно приличным — больше трёхсот часов непрерывной работы до отказа. Для кустарного производства это было почти чудом.

На радостях Солано соорудил два комплекта раций с передачей голоса, чем привёл гуарани в состояние благоговейного экстаза. Они и до этого воспринимали Солано как великого шамана, а уж когда он смог оторвать любой голос и отправить его далеко-далеко от себя, вообще перевели его фигуру в статус полубога. Даже сеньор Рамирес проникся до глубины души, и прежняя ленца в освоении нового и сложного знания у него исчезла без следа.

Но для Солано это был только промежуточный успех на пути к глобальной связи. Для частоты в семь мегагерц триод ещё годился в качестве генератора, но для нормального усиления высокочастотного сигнала и запихивания его в антенну требовалась уже другая лампа — с дополнительной сеткой. Тетрод.

Казалось бы — всего одну сетку добавить, в чём проблема? А главной проблемой оказалась желаемая мощность. Солано хотел подавать в антенну хотя бы шесть ватт, и для этого размеры лампы пришлось увеличивать и конструкцию перекомпоновывать. Добавлять стеклянные державки и слюдяной каркас, чтобы уменьшить вибрации. Делать радиаторы, чтобы отводить тепло от сеток.

Но и с готовым тетродом передатчик заработал далеко не сразу. Пришлось полностью переделывать его конструкцию и бороться с паразитными ёмкостями и вибрациями во всех остальных элементах схемы.

Корпус рации в её финальном исполнении тоже представлял собой деревянный ящик. Но внутри него уже крепилась настоящая плата — лист эбонита, поверх которого на шеллаке была наклеена медная фольга. Получилось вполне надёжно. Травление дорожек под три десятка компонентов схемы было уже делом элементарным. На верхнюю крышку ящика выводилась незамысловатая индикация параметров, верньер, несколько тумблеров.

С появлением первых приёмо-передатчиков возник закономерный вопрос: как станциям найти друг друга в эфире? От какой точки отсчитывать? Шкалы настройки оставались абсолютно условными. Деления на них годились лишь для записей в журнале конкретного аппарата. А что именно излучал тот или иной передатчик и на какой частоте работал, в действительности не знал никто. Разве что Виракоча.

Но терпение и труд всё перетрут.

Включив на передатчике в посольстве трансляцию незатухающей волны, Солано переместился на Уотер-Стрит и на приёмнике два часа, медленно вращая верньер, искал эту волну в эфире. Всё это приходилось делать лично, поскольку он единственный понимал происходящее и знал, на какие изменения тона и сигналов обращать внимание.

И когда наконец из белого шума начал рождаться высокочастотный свист, снижающий свой тон по мере изменения подстройки, он был счастлив. Когда свист стих, была найдена она — вожделенная точка нулевых биений.

Солано тут же, ничего не меняя в настройках, организовал обучение своих подопечных. Каждый поочерёдно удалялся от «точки» и снова искал её. Таким образом в головах учеников закреплялась практика без понимания теории. Увы, это была вынужденная мера. На серьёзное преподавание не было ни времени, ни учебников.

Все эти работы по наладке проходили в пределах Манхэттена. Для КВ-радиостанций это практически в упор. Совершенно логично было испытать технику на более существенном расстоянии. Сто километров между Нью-Йорком и Филадельфией для начала были оптимальны.

Заниматься испытаниями по заранее составленной программе предстояло шестёрке гуарани. А сам Солано, когда первые хлопоты по обустройству были завершены, отправился на встречу с компаньонами.

Крамп и Кеннон ждали «мистера Дебса» на верфи точно в условленное время. Для кораблестроителя этот заказ был рядовой работой, а вот для инженера — первым настоящим испытанием его двигателя. Теперь уже действительно его. Патентное ведомство, наконец, зарегистрировало заявку на двигатель. Полноценный патент ещё предстояло получить, но право первенства теперь официально закреплялось за ним.

«Вакханка», сверкая свежей белой краской, лениво покачивалась у пирса. Солано поднялся по сходням и не спеша обошёл яхту, отмечая изменения.

Перед грот-мачтой теперь возвышалась длинная узкая труба. С мачтой она соединялась лишь в верхней точке, чтобы не мешать перемещаться элементам рангоута и работать с гафелем. На передней части трубы были все необходимые элементы для работы с кливером. Несмотря на паровую машину, приоритет всё ещё оставался за парусами.

Спустившись вместе с инженером под палубу, Солано сразу оценил масштаб переделки. Носовую часть бывшего грузового трюма превратили в пассажирские помещения. Кормовую заняли машинное отделение и кочегарка. По бортам разместились угольные ямы и каютки для механиков.

Новенькая горизонтальная паровая машина сияла надраенной латунью и медью. Чуть дальше, соединённый с ней толстой «пуповиной» паропровода, возвышался вертикальный котёл, в котором уже горел антрацит. И стрелки новеньких манометров подрагивали у отметки в три атмосферы. Яхта была почти готова к демонстрации хода под паром.

— Всё-таки пришлось делать компаунд-машину, — со вздохом сообщил инженер, показывая на цилиндры разного размера. — Иначе ваша затея с конденсацией пара выходила слишком уж прожорливой. На простой машине холодильник понадобился бы едва ли не с сам котёл размером, да ещё насос циркуляции забортной воды сжирал бы процентов семь мощности. А с компаундом всё получилось куда компактнее и экономичнее.

Солано внимательно осмотрел указанные узлы и мысленно усмехнулся. Он заранее знал, что всё закончится именно этим, хотя продавить Кеннона удалось далеко не сразу. Зато теперь проблема пресной воды практически исчезала. Питать котёл морской водой при таких температурах было невозможно — накипь прикончила бы систему мгновенно.