Ужин сегодня был – грибная жижа да остатки вчерашнего бульона. Дичи Архип третий день не брал: стрелять возле лагеря я сам запретил, а по силкам в такой сырости не набегаешься.
Зыков подсел ко мне на пенёк, молча протянул кружку. Я сделал пару глотков и вернул.
– Стёпка не заговорит, – сказал старшина, глядя на запад, где небо уже горело рыжим. – Я таких знаю. Лицо такое… нечеловеческое. Он скорее сдохнет.
– Стёпка мне и не нужен, – я вытер губы тыльной стороной ладони. – Мне Ваня нужен.
Зыков покосился на меня.
– Думаешь, расколется?
– Думаю, да. Он и так уже чуть не обмочился, когда ты наставил на него оружие. Стёпка – стержень. Убери стержень – Ванька посыплется. Ему ведь тоже жить хочется.
Зыков согласился со мной, хотя не знал, что я собираюсь сделать. И тут он «переключился» с темы на тему.
– Знаешь, что, командир… проблема есть, в Гене… – Зыков помолчал. – Я бы его не ставил на допрос.
– Почему?
– Потому что Гена на грани. Ты слышал же его слова? Уходим, снимаемся! Он устал. Или боится чего‑то… думаю, нужно дать ему выдохнуть, немного увести от всей этой грязи, а то… плохо будет.
Я хотел возразить, но не стал. Потому что Зыков был прав.
– Ладно. Гена при Ване не нужен. Отправь его на гать, подальше от этой грязи. Ваньку пока старики постерегут – куда он денется, связанный и с завязанными глазами. А допрос… я сам.
– Один?
– Ты будешь рядом. Но говорю я.
Зыков кивнул. Помолчал, потом сказал, не глядя на меня:
– Надо допрашивать в избе. Там толстые стены, мох между брёвен. Если заорёт, на болоте никто не услышит.
Я кивнул и, прежде чем идти в избу, свернул к яме – глянуть на ночь, как там наше хозяйство.
Шёпот я услышал шагов за пять. Сиплый, злой, сквозь разбитый нос – Стёпка.
– … мука… староста… – разобрал я обрывок. – Немец даст… только вытащи…
Я замер над краем. Вот оно что. Стёпка шептал не своим – в яме он нашёл единственных, кто был ему теперь по‑настоящему нужен. Пленных немцев. Гадёныш прикидывал: если фрицев отобьют свои – пусть замолвят, что он помогал, что он свой. Мешок муки, милость старосты – всё готов был выменять на пару немецких слов, только бы вытянули из ямы.
Шёпот оборвался.
Стёпка лежал у земляной стенки, глядя в землю. Связист‑немец сидел, подтянув колени. А Шрайбер смотрел на меня снизу вверх без своей обычной полуулыбки. Вот это и было ещё хуже.
Мурзик, чёрт бы его побрал, бесшумно выскользнул откуда‑то и остановился у моей ноги. Дёрнул ухом в сторону ямы, будто тоже слушал.
– Спать, – сказал я вниз по‑русски. – Всем.
Стёпка молчал. Связист в чужой речи не разобрался, лишь пожал плечами в недоумении.
А Шрайбер чуть опустил голову и очень тихо, почти без акцента, ответил:
– Понял.
Он сказал одно слово. Всего одно.
Но у меня по спине прошёл такой холод, что никакая лихорадка уже была не нужна…
Глава 11
Я сидел в избе, прислонившись к стене и думал… думал о немце. О слове, которое он сказал:
«Понял».
Он всё понял. И пока я тут пытаюсь унять трясучку в коленях, немец в яме наверняка просчитывает свои ходы.
Уснуть так и не вышло. Плюс ко всему, было тесно: рядом, у стены, похрапывали Чук, Архип и Фрол.
Тело, хоть и ломило так, будто по мне проехал поезд, но жара к счастью не было. Значит, и правда отпустило.
Зыков нашёлся у потухшего костра. Старшина сидел на корточках, грел ладони над остывающими углями и смотрел на меня без обычной своей ухмылки.
– Ты готов? – спросил я. – Пора решать по Кулаковым.
– Готов.
– Стёпа в яме, Гена при нём. Ваня у бани, связан, с повязкой, привязан к бревну. Спит, вроде. В избе трое дрыхнут, будить не хочу – значит, разговаривать с ним будем в бане. Стены там в два бревна, так что там ни делай, шум наружу не выйдет.
– Идём.
Мы обошли избу и завели Ваню в баню. Пленник был жалок. Как только он понял, что это мы, он тут же дёрнулся, и задрожал ещё сильнее. Когда сняли повязку – его глаза сами всё выдали: они метались, не задерживаясь ни на секунду, то на мне, то на Зыкове, который смотрел на него, как на дерьмо.
Я стоял над Ваней сверху вниз и молчал. Пусть прочувствует. Пусть слышит, как бьётся его собственное сердце.
– Где немцы? – заговорил я наконец. – Сколько их? Откуда пойдут?
Ваня сглотнул, кадык дёрнулся.
– Не знаю… мы только следы искали… Стёпка всё решал… я ничего, я только за ним ходил…
Зыков сделал полшага вперёд, присел на корточки и процедил:
– Ты думаешь, мы с тобой тут в игрушки играем? Загадки загадываем?
– Я не…
– Значит, слушай сюда, Иван, – Зыков разогнулся. – Ты уже сделал всё, чтобы мы тебя пристрелили, как псину. Так что‑либо говоришь, либо в могилу. Ну.
Ваня всхлипнул и попытался вжаться в стену, будто это как‑то могло его спасти. И тут я сделал свой ход. Присел напротив и сказал холодным, спокойным голосом:
– Значит так, Ваня. Расскажешь всё – умрёшь быстро. Один удар, и ты ничего не почувствуешь. Начнёшь юлить, тянуть, врать – умирать будешь долго. Очень долго. Я это умею. Понял меня?
Ваня долго смотрел на меня, перевёл взгляд на Зыкова, словно тот должен был сказать, что я шучу. И, когда понял, что не шучу, затрясся ещё сильнее.
И сломался.
Сначала мы вообще не разбирали, что он нёс, пришлось дать подзатыльник. Но потом, наглотавшись своих слюней и соплей, он заговорил членораздельно.
– Немцы… они… дня через два только пойдут…
– Куда?
– Опушку болота прочёсывать… – Ваня судорожно икал, слюна тянулась по подбородку. – Стёпка… Стёпка их проводник. Он обещал сухие гривы показать и гать… он же тут всю жизнь… а я не хотел, братцы, честно! Это всё Стёпка! Он сказал, муки дадут, а то помрём с голоду…
Я слушал, кивал, но не перебивал. Мне нужны были не его эмоции, а сухие факты.
Значит, два дня. Если Ваня не врал и если немцы сами не решат ускориться. В таких делах срок, названный пленным, надо делить пополам. Считать у нас есть не «двое суток», а сутки с хвостом. И проводник, который знает каждую кочку и тропку. Вот же ж…
Когда Ваня замолк, опустошённый и дрожащий, я поднялся.
– Веди его к яме.
Зыков рывком поднял Ваню за локоть и потащил. Тот заскулил, попытался упираться, но старшина был сильнее.
У ямы, где сидел связанный Стёпка, сидел Гена. Увидев нас, Сидоров напрягся, перехватил винтовку поудобнее.
– Поднимай, – велел я, кивнув на яму.
Сидоров принялся за дело. Когда Стёпку выволокли наверх, Ваня запищал. А вот его брат, кажется, всё понял сам. Усмешка, которая держалась на лице Стёпы, пока его тащили наверх, сползла и сменилась яростью.
– Чего уставился, трус⁈ – заорал Стёпка, выплёвывая кровь и землю. Пришлось разок приложить его, чтобы был потише. – Если ты им хоть слово сказал, я тебя, сука, на ремни порежу!
Ваня зарыдал и зажмурился. Но мне нужно было, чтобы он видел. Я кивнул Зыкову, и тот схватил ноющего за волосы, запрокинул ему голову.
Стёпка вдруг перестал биться. Сплюнул кровь с землёй и осклабился – снизу вверх, мне в лицо.
– Режь, – прохрипел он. – Режь, командир. Только поздно уже. Я немцу про топь ещё третьего дня сказал. Про дым ваш, про то, что живёте тут. Гать показать посулился – так он и без меня дойдёт.
Он захлебнулся смешком, перешедшим в кашель.
– Ты меня в яму, а он придёт. И бабу твою найдёт, и щенка её, и всех, кого по деревням рассовали. Немец дотошный, никого уберечь не сможешь. Меня закопаешь, так он другого сыщет. Я тут не один такой умный…
– Это за то, что ты знал тропы и хотел провести по ним врага, – сказал я ровно. – За то, что продал своих соотечественников за мешок муки.
Достал нож, обхватил рукой лоб Стёпы – и всё.
Стёпка дёрнулся, у него булькнуло в глотке, и он обмяк. Я столкнул его в яму. Немцы внизу шарахнулись – тело с мокрым шлепком ударило по земле, кого‑то задело плечом. Связист коротко вскрикнул и отполз к стенке. Шрайбер не вскрикнул. Только замер, подняв лицо вверх, будто считал секунды до следующего трупа.
