Привет Европа (СИ) - Лапышев Алексей

— То есть сначала греки, — кивнула Несса.

— Ага. Потом римляне, потом всё, что обычно приходит к крупным портам: войны, союзы, торговля, эпидемии, деньги, авантюристы, паломники, моряки, бандиты, купцы, армии, контрабанда, песни, драки, любовь. Такие города вообще не умеют жить спокойно. Порт — это всегда открытая дверь. Через неё не только товар идёт, через неё мир лезет целиком.

— Поэтому тут такой вид, будто все со всеми уже сто раз поспорили, — заметила Лена.

— Именно. Марсель никогда не был салонной Францией. Он южный, морской, немножко восточный, немножко итальянский, немножко арабский. Тут всё перемешано. Даже запахи. И люди тоже. Он не как Париж.

— Ты Париж не любишь? — спросила Несса.

— Люблю. Но по-другому. Париж умеет производить впечатление. Марсель умеет жить. Это разные таланты.

— А Массалия? — задумчиво переспросила Оля. — Красивое имя.

— Красивое, — согласился Дан. — Старое. И очень морское. Тут, кстати, ещё и христианство во Францию во многом через Марсель шло. И торговые связи у него с древности были огромные. Потом он переживал и взлёты, и падения, но не ломался. Такие города вообще не ломаются. Они могут быть грязными, шумными, опасными, бедными, богатыми — какими угодно. Но внутри у них стержень.

— Прямо как у некоторых, — заметила Наташка и очень явно посмотрела на него.

— Я скромнее, — сказал Дан.

— Да-да, — хором отозвались сразу несколько голосов.

Пока они смеялись, он поймал себя на том, что настроение уже совсем другое. Утренняя тяжёлая глубина отпустила. Мир снова стал простым и вкусным: завтрак, море, девчонки, Марсель впереди, день обещает приключения, а значит, всё идёт как надо.

В город они сошли ближе к середине утра и уже с первых шагов оказались внутри того самого марсельского шума, о котором Дан только что рассказывал. Набережная жила сразу всеми регистрами. Рыбаки ругались и смеялись с одинаковой страстью. Кто-то мыл палубу. Кто-то разгружал ящики. Кто-то торговался за что-то с таким жаром, будто на кону стояла не цена рыбы, а судьба Европы. Чайки носились как мелкие воздушные бандиты и вели себя с наглостью портовых ветеранов.

— Я их уважаю, — сказал Дан, глядя, как одна особенно бесстыжая птица утащила у кого-то кусок прямо из рук. — У этих пернатых характер.

— Ты в каждой наглости находишь родное, — заметила Машка.

— Не в каждой. Только в качественной.

Они шли сначала вдоль воды, потом свернули к Старому порту, и Марсель начал открываться слоями. Вот открытка — блеск воды, мачты, кафе, красивые фасады. Вот сразу за ней настоящий город — тесные улицы, тень между домами, вывешенное бельё, торговцы, дети, запахи жареного лука, рыбы, кофе, пряностей, табака. Вот ещё один слой — люди. Столько разных лиц, что хоть стой и пиши трактат о Средиземноморье по скулам, глазам и походкам.

— Смотри, — сказала Оля, коснувшись его локтя.

На площади старик в белой рубахе азартно играл в какую-то настольную игру с двумя такими же усатыми ветеранами. Они спорили так, будто сейчас переделывали морские границы.

— Красота, — кивнул Дан. — Южные мужики. Если спорят тихо, значит, заболели.

— А вон там, — засмеялась Несса, — уже торгуются из-за арбуза. И тоже так, будто решают, будет ли завтра солнце.

Она заметно оживилась. Французский воздух шёл ей, как родной язык — легко и уверенно. Она то переводила вывески, то перебрасывалась парой фраз с продавцами, то поясняла девчонкам какие-нибудь местные словечки. Остальные от этого только веселее оглядывались по сторонам. Машка тыкала пальцем во всё яркое. Лена приглядывалась к людям и фасонам. Оля задерживалась у витрин с книжками и открытками. Наташка больше всего любила живых персонажей и уже успела улыбнуться какому-то смуглому мальчишке с подносом так, что тот, кажется, на секунду забыл, куда шёл.

Дан шёл в центре всей этой красоты и чувствовал себя одновременно совершенно счастливым и обречённым. Потому что у него было ясное предчувствие: рынок ещё впереди. А это значит — всё, пиши пропало.

Но сначала был обед. Проголодались они быстро и честно. В южных городах вообще аппетит просыпается как-то особенно уверенно: то ли от жары, то ли от запахов, то ли от постоянного соблазна съесть ещё что-нибудь красивое. Кафе выбрали по очень надёжному признаку: у входа сидел хозяин с таким лицом, как будто лично проверял, насколько хорошо готовят у него повара. В таких местах обычно не ошибаются.

— Здесь будет вкусно, — сказал Дан.

— Откуда знаешь? — спросила Лена.

— Если хозяин похож на человека, который ни разу в жизни не ел невкусно, значит, место правильное.

Хозяин услышал, хмыкнул и лично показал им столик в тени. Уже через несколько минут на столе появились хлеб, оливки, масло, кувшин с холодной водой, затем салат, потом что-то рыбное, ароматное, а дальше Дан окончательно понял, что в Марселе с едой не шутят.

Буйабес оказался не просто супом. Это был почти морской эпос в тарелке. Густой, тёплый, пахнущий рыбой, шафраном, чесноком, травами и тем особым южным довольством, которое умеет сказать: да, жизнь может быть прекрасной, и да, прямо сейчас это доказано документально. Сухарики с чесноком, острый соус, куски рыбы, насыщенный бульон — всё это было слишком хорошо для человека, который собирался просто перекусить.

— Всё, — сказал Дан после второй ложки. — Я теперь понимаю, почему этот город никому ничего не доказывает. Он уже всё доказал вот этим.

— Чем? — спросила Машка, занятая тем, что сражалась за особенно удачный кусочек рыбы.

— Буйабесом. После такого можно вообще молчать.

Потом была рыба на гриле с лимоном, мидии в ароматном соусе, молодой сыр, салаты, хлеб, помидоры, масло, ещё какие-то местные штуки, названия которых Дан не всегда ловил, но вкус схватывал мгновенно. Девчонки пробовали всё подряд, передавали друг другу тарелки, смеялись, спорили, просили Нессу переводить названия, а Дан временами просто замирал на секунду и смотрел на них. На это лето. На этот стол. На эту невозможную, прекрасную, выдуманную словно в награду жизнь.

— Ты опять завис, — заметила Оля.

— Проверяю, не слишком ли мне хорошо, — ответил он.

— И что?

— Слишком. Но я готов нести эту ношу.

— Герой, — фыркнула Наташка.

— Национального масштаба, — добавила Машка.

— Международного, — мягко поправила Несса.

После кафе начался рынок. И тут всё случилось ровно так, как Дан и опасался. Нет, сначала всё было вполне прилично. Фрукты — да, конечно, надо. Персики, абрикосы, виноград, дыни, сливы, помидоры. Овощи на вечер — само собой. Мясо — без вопросов, шашлыки никто не отменял, а достойный мужчина не должен пускать такие планы на самотёк. Специи? Тоже можно. Зелень? Обязательно.

Но потом в поле зрения попала одежда.

Марсель в этом смысле оказался городом коварным. Вроде Франция, а по факту такая яркая южная смесь, что глаз радуется, а здравый смысл потихоньку отходит в сторону. Рубахи. Лёгкие брюки. Платки. Пояса. Очки. Шляпы. Обувь. Цвета такие, будто продавцы сговорились соблазнить весь Средиземноморский бассейн сразу.

— Так, — сказала Машка опасно ласковым тоном. — Начинаем.

— Кого? — сразу насторожился Дан.

— Тебя, сокровище.

— Я, между прочим, не витрина.

— Очень даже витрина, — возразила Лена. — И мы сейчас это докажем.

Он беспомощно посмотрел на Олю. Та пожала плечами с таким невинным видом, что стало понятно: сдаст без суда и следствия. Несса уже что-то обсуждала с продавцом на французском. Наташка держала в руках рубаху, от которой у Дана заранее появилось ощущение, что после неё его либо примут за пирата, либо за человека, у которого припрятана шхуна с контрабандой.

В итоге из него действительно начали лепить целую галерею.

Первый образ — пират благородных кровей, который, возможно, уже грабил кого надо, но делал это с манерами. Светлая рубаха, пояс, свободные тёмные брюки, прищур.

Второй — средиземноморский мафиози на каникулах. Тёмная рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, очки, неторопивая походка человека, у которого все долги уже взысканы.