Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич

Когда гул начал уходить, я не сразу понял, что уже можно дышать нормально. Только тогда заметил, что всё это время стискивал зубы так, что скулы свело.

Обкатывали нас сразу по десять человек, и окопы были расположены один за другим. Ни каких гранат, бутылок или даже просто камней вслед БМП кидать не полагалось, видимо, чтобы краску не поцарапать, в окоп к другому бойцу или в открытый люк мехвода не попасть. Позади меня из окопа вылез кто‑то из наших, весь в пыли, с дикими глазами и нервной ухмылкой. Я наверняка выглядел так же, ибо было на самом деле страшно.

На этом обкатка не закончилось. Почти сразу пошла обкатка «огнём».

Нас гоняли по участку с перебежками, переползанием, сменой позиций, а вокруг летали пули. Боевые, настоящие. Инструктора, занявшие позиции неподалеку, вели огонь из автоматов. Стреляли выше, по направлениям, с соблюдением сектора, но от этого легче не было. Когда пуля проходит где‑то над тобой, звук у неё совсем не как в кино. Короткий, злой, сухой. Резкий треск и визг воздуха. И тело на него реагирует быстрее головы.

Первый раз я машинально вжал голову в плечи. Рядом сразу заорал сержант:

– Не жмись! Ползи, Серёгин! Вперед твою мать!

И ты ползёшь. Перемешиваешь локтями пыль, цепляешь коленями сухую землю, чувствуешь, как по спине катится пот, а где‑то сбоку и сверху хлопают очереди. Потом команда – рывок. Поднялся, пробежал, рухнул, перекатился, снова ползёшь. Всё это в дыму, под разрывы имитации и под настоящую стрельбу, которая идёт где‑то так близко, что внутренности сами стараются забиться поглубже.

После пары таких занятий даже самые болтливые в роте стали тише. Потому что одно дело – в курилке рассказывать, как ты никого и ничего не боишься. И совсем другое – когда над твоей спиной режут воздух очереди из автомата, а впереди ещё вся полоса препятствий.

Самое неприятное было под проволокой. Нужно было ползти низко, очень низко, почти вжимаясь в землю, так как тут сам ротный отстреливался из АПС, и стрелял он вокруг нас, так, что фонтанчики земли вверх взлетали, песок сверху сыпался, и слышно было, как иногда рикошетят пули от спрессованной земли. Понимаешь, что стреляют с запасом, что сектор рассчитан, что просто так тебя никто тут класть не собирается – но спина всё равно леденеет. Хочется вжаться глубже, стать плоским, как лист железа.

Учеба заканчивалась, но расслабляться никто не собирался. Потому что впереди висел последний экзамен – сорокакилометровый марш‑бросок, который был рассчитан на сутки.

Про него говорили уже давно. Сначала шёпотом, как про страшилку. Потом вслух. Кто‑то уверял, что пойдем ночью и по горам. Кто‑то рассказывал, что на финише ещё будет стрельба и рукопашка. Кто‑то клялся, что в прошлом выпуске половина сошла с дистанции, а двоих увезли в санчасть. Что из этого было правдой, никто толком не знал. Но одно было ясно: просто прогулкой эта история не станет.

Вечерами в роте разговоры были в основном об одном и том же.

– Сколько в РД напихают?

– Полный комплект.

– А цинки понесём?

– Кому как повезёт.

– Сорок километров – это по прямой или как обычно, по‑армейски?

– По‑армейски, значит, все шестьдесят выйдет.

Смеялись, матерились, строили догадки. Но при этом каждый где‑то внутри понимал: вот он и есть финал. Всё, к чему нас готовили эти месяцы, всё к этому и сводится. Все уже знали, куда мы попадем после учебки, и что там главным будет не прыжки с парашюта, не умение ездить на БТР, а то, что ты сможешь взять на спину всё своё хозяйство, затянуть ремни, стиснуть зубы и пройти до конца не свалившись.

Афганистан. Да, именно туда нас всех готовили. Бойцами групп спецназа ГРУ ГШ. На дворе заканчивался 1985 год и иллюзий мы уже не испытывали, война длилась уже почти шесть лет. Все пацаны нашей сержантской роты знали про потери, про такое понятие, как груз 200, про покалеченных пацанов, что появлялись в городах Советского Союза после выполнения интернационального долга. И только я один знал, что это всё продлится ещё четыре года, что армия потеряет четырнадцать тысяч человек только убитыми, в несколько раз больше ранеными, и сотнями пропавших без вести.

Идти мне туда, или нет? Сейчас вопрос стоял остро, как никогда. Теоретически в Афганистан отправляли только добровольцев, но нам объяснили, что это не наш случай. Тот же Ерёмин объяснил и в этот момент я снова «добрым» словом вспомнил Лёху и Ильича, которые запихнули меня в эту учебку. Знать бы заранее, нахрен бы я так старался учиться…

Сержант спецназа – это подневольный человек. После завершения учебки в Чирчике выходил приказ о распределении. Невыполнение приказа подпадало под статьи Уголовного кодекса (дезертирство или неисполнение приказа в боевой обстановке), что грозило трибуналом и тюремным сроком. Формально считалось, что в спецназ и в Афганистан идут добровольцы. В учебке могли спрашивать о желании служить «за речкой», но это было скорее психологическим тестом. Если план по отправке личного состава не выполнялся, распределяли тех, кто подходил по показателям. А мы все по показателям проходим, потому что дошли до конца учебы, а в роте был недобор…

Избежать отправки можно было только по состоянию здоровья: серьезная болезнь или травма, полученная во время учебы; если тебе предлагали остаются инструктором, или по семейным обстоятельствам, подтвержденным документами. Ни один из этих случаев мне не подходил. Калечить себя специально, гробить здоровье, чтобы не пойти воевать, я не хотел. В сержантской роте я не был отличником боевой подготовки, так, крепким середнячком, ибо нагонял курс в освоении программы обучения, и значить предложение быть инструктором мне не грозило. Ну а семейные обстоятельства… Нет у меня семьи, несмотря на наличии матери и отца.

Завалить последний экзамен? Вариант конечно, но тогда я просто звание сержанта не получу, а спецназовцем останусь, так как курс обучения рядового разведчика прошел. Меня просто отправят в Афганистан рядовым…

Оставался вариант только отказаться в наглую. Просто упереться и засыпать начальство рапортами о переводе, о нежелании воевать и так далее. А там возможны варианты. Дизбат, что в разы хуже тюрьмы, или принудительная отправка, но уже со статусом «отказника и труса». А значить служба всё равно в Афгане, но уже в виде всеми гонимого чмыря.

Тех, кто проявлял твердое нежелание или страх, старались не брать в боевые группы сами офицеры, так как ненадежный человек в горах – угроза для всей группы. Таких бойцов старались оставить «дослуживать» в хозвзводе и служба эта сопровождалась жестким давлением со стороны сослуживцев и командования. Капитан говорил, что в группах спецназа за речкой, понятия «дух» и «дед», часто не имеют особого значения. Такой вот чмырь отказник, может драить сортиры до самого дембеля, а салага, показавший себя на боевых, становится своим в доску парнем, иногда даже после первого выполненного задания.

Я передумал все возможные варианты, но в глубине души уже понимал, что лететь в Афганистан мне всё же придется. Я себя успокаивал только тем, что эту войну прошли более полумиллиона солдат и офицеров, и в этом соотношении потери не так уж и велики, не всех же там убивают и калечат, а в спецназе потери в разы меньше, чем в том же ВДВ, или у водителей, гоняющих колонны по горам и «зеленке».

Незаметно и как то буднично прошел новый год, и в конце января, за три дня до марш‑броска, ротный собрал нас после ужина. Построили роту прямо в расположении. Ерёмин вышел перед строем, заложил руки за спину, обвёл всех взглядом.

– Заканчиваете учебку, орлы. Почти. Осталось последнее мероприятие. Те, кто думает, что уже всё умеет и может расслабиться, могут прямо сейчас выйти из строя, сдать ремни и идти в пехоту. Там тоже люди нужны.

Никто, конечно, не вышел. Да и в пехоту уже просто так не отправят, мы это знали, об этом сам Ерёмин недавно говорил…

– Марш‑бросок будет контрольный. С полной выкладкой. На время. С вводными. Кто начнёт умирать, того добьём на месте, чтоб не мучился.