"Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - "Аргус"

Поднял взгляд на Евгения Викторовича и сообщил:

— Не поверишь, дед. Моя третья жена, Светлана, сейчас учится в пятом «А» классе нашей, десятой, школы. Вместе с той самой Лидой Папиной. Я тебе уже говорил, что мы со Светкой много разговаривали о прошлом. Особенно… в последние два года. Фамилию этой Лидочки я тогда сотни раз слышал. У Светки был пунктик по поводу гибели этой Папиной…

Я покачал головой.

— … Словно это по её вине Лидочка рванула тогда через дорогу.

Музыка стихла, будто певица и музыканты тоже прислушались к моим словам.

— Твоя жена сейчас тут, в Красношахтинском? — переспросил дед Женя.

Я улыбнулся и кивнул.

— Представь себе, дед. Светка была местной, из Красношахтинского. Но я с ней только в Питере познакомился. В двухтысячном году. В две тысячи первом мы расписались. Светлана тоже химик по образованию… была. Светка была на восемь лет младше меня. Оказалось, что она тоже училась в моей десятой школе. В Красношахтинском мы с ней не пересекались. Во всяком случае, Светка меня не вспомнила. На тему общей малой родины мы с ней в Питере впервые и разговорились. Потом… не суть.

Я махнул рукой.

— Это было одно из самых ярких Светкиных воспоминаний: тот день, когда погибла эта Лида Папина. Светка жила с ней в одном доме, дружила. До того, как эту Папину сбила машина. Светка мне эту историю много раз рассказывала. Чуть ли не каждый раз при этом пускала слезу. Корила себя за то, что задержалась тогда в школе и не пошла домой вместе с подружкой. Говорила, что эта самая Папина всегда куда-то спешила. Вот и доспешилась. Рванула через дорогу, не заметила автомобиль…

Я повёл плечом.

— … И всё. Светке рассказали, что Лида Папина умерла не сразу. После столкновения с машиной девчонка была в сознании, кричала от боли, звала маму. Умерла по пути в больницу. Когда это случилось, я, дед, не запомнил. Не уверен, называла ли Светка вообще точную дату. Но фамилия у той подружки точно была «Папина». Это стопудово. Точно знаю, что попала Папина под машину, когда шла из школы домой. Так что сложим два и два. Дату мы знаем от Ромки, а что случится с девчонкой — от моей жены.

Я развёл руками.

— Дальше — дело техники. Вот как-то так, дед.

Вновь напомнила о себе радиола. «Я иду по земле, мой рассвет не погас…» — снова запела Майя Владимировна. Запись голоса певицы прозвучала чётко, почти без хрипов.

Дед потёр рукой подбородок и сказал:

— Получается… нам только и надо: проводить завтра Лидочку от школы до дома?

— Получается, — ответил я. — Только и всего. Сейчас семьдесят первый год. В педофилии нас за такое не обвинят.

Я усмехнулся.

Евгений Викторович вскинул брови.

— В чём не обвинят? — переспросил он.

«…Только любовь и весна, только моя боль и грусть…» — пропела Кристалинская.

С улицы в квартиру снова проник запашок табачного дыма — через приоткрытое окно.

Я сказал:

— В педофилии, дед. Это когда…

— Знаю, что это такое. С чего вдруг ты об этой гадости вспомнил?

Под ногами деда скрипнул паркет.

— Не поверишь, дед, — сказа я, — но взрослые мужики в будущем обходили детишек десятой дорогой. Даже рыдающих потерявшихся малышей. Взрослый мужик рядом с чужим ребёнком — почти наверняка педофил: так считали в нашем капиталистическом обществе. Что ты на меня так смотришь? Я не шучу. Вот такая фигня у нас там, в будущем, происходила. Вытрешь несчастному чужому ребёнку сопли — его родители тебе за это спасибо не скажут: вовек потом от обвинений в педофилии не отмоешься.

Штора на окне покачнулась.

Я улыбнулся и добавил:

— Благими намерениями вымощена дорога в ад. От плачущих детишек — там, в будущем — взрослые мужики шарахались, как от бомбы. Честное слово, дед, так и было.

Евгений Викторович покачал головой.

— Вы что там все, с ума посходили? — сказал он.

Я кивнул.

— В каком-то смысле посходили, дед. Иначе и не скажешь.

— В дурном будущем ты жил, внук, — заявил дед Женя. — Хорошо, что ты это понимаешь.

Я заверил:

— Понимаю, дед.

— Сам завтра отведу девочку домой. Где она живёт? Помнишь?

Я развёл руками.

— Понятия не имею, дед. Я у Светки в гостях не был. В Красношахтинский после твоих похорон не возвращался.

«…Кто твой друг, кто твой враг, — пропел голос Майи Кристалинской, — ты пойми и реши…»

Я откинулся на спинку кресла и заявил:

— Адрес, я думаю, не проблема. Сейчас — не будущее. Помощь детям пока уголовно не наказуема. Снова провожу завтра утром Ромку. Загляну в школу. Поговорю с учителями. Или со Светкиными одноклассниками. Да хоть и с самой Светкой. Про Светку я много чего помню. Найду, что соврать — выясню её адрес. Да и расписание пятого «А» класса узнаю. Провожу эту Лиду Папину до дома. Беседу с ней проведу на тему соблюдения правил дорожного движения. А то и с родителями её побеседую.

— Вместе проводим, — сказал дед Женя. — И побеседуем. Её папаша меня наверняка помнит. Прислушается к моим словам.

Он тряхнул головой — его седые волосы блеснули.

Я улыбнулся и ответил:

— Не возражаю, дед. Поделим лавры спасителей пополам. Или оба окажемся педофилами.

— Типун тебе на язык, Санёк! Не говори ерунду!

Дед Женя топнул ногой.

Я поднял руки и заверил:

— Не буду. Это шутка была.

— Плохая шутка.

— Согласен.

Дед вдруг будто бы позабыл обо мне. Он снова посмотрел на бабушкину фотографию, прислушался к пению Майи Кристалинской. «…Ты теперь отдохни, — предложила певица, — все свои заботы мне ты передай…»

— Хорошо поёт, душевно, — сказал дед Женя. — Знаешь, Санёк, я ведь в той жизни Майю Кристалинскую ни разу не слышал. Не дожил я до того времени, когда она запела. Если она вообще уцелела в той мясорубке.

Евгений Викторович покачал головой.

— Тогда у нас были совсем другие песни, Санёк. И времена были другие. Музыка на войне — чуть ли не единственная отрада. Прислушаешься вот так к женскому голоску. И забудешься… ненадолго.

Дед Женя снова обернулся и сообщил:

— Знаешь, Санёк, я ведь многие хорошие песни из той, другой жизни в этот раз так и не услышал. Ни те, что сочинили во время Второй гражданской. Ни те, которые мы пели перед войной с немцами.

Евгений Викторович указал на книжный шкаф, где стояли на полке пластинки.

— Я не просто так всё это покупаю, внук, — сообщил он. — Жду. Может, и услышу снова песни из прошлой жизни. Я ведь ни о чём не жалею, Санёк. Всё сделал правильно. Но вот те песни… мне всё же немного жаль. Те, которые…

Дед Женя сделал паузу, посмотрел мне в глаза.

— … Те, которые теперь уже никто не услышит, — произнёс он, — которые навсегда останутся только в моей памяти. Умерли они. Понимаешь? Вместе со старым миром. Я даже слова их почти не помню. Жаль. Хорошие были песни, Санёк, душевные.

Евгений Викторович снова взглянул на фото своей жены.

Я заметил, как его глаза влажно блеснули.

«…Улечу на луну и назад возвращусь, — пообещала Майя Кристалинская. — Потому что одну я тебя люблю, моя родная Русь».

Музыка стихла.

Дед Женя шумно вздохнул, посмотрел на меня и сказал:

— Расскажи-ка мне, Санёк, о своих родителях. Как и где они жили после моей смерти, каких успехов добились. Может, помощь им в чём нужна? Только не говори, от чего и когда они умрут. Главное, что это случится после моей смерти — остальное мне знать не нужно. Кто его знает, не взбрыкнёт ли от такого знания моё сердце. Хоть я раньше на него и не жаловался.

Я рассказал деду о своих родителях. О папе, который стал заметной фигурой на АвтоВАЗе и вышел на пенсию уже после распада СССР. О маме, которая была моему отцу надёжной опорой. Сейчас я говорил о них и представлял тех ещё нестарых мужчину и женщину, которые меня встретили здесь, в тысяча девятьсот семьдесят первом году, в Тольятти: здоровых и жизнерадостных. О неприятных моментах я умолчал: о том, что в папу дважды стреляли в девяносто первом (пули прошли через его тело рядом с сердцем), о маминых болезнях (из-за которых она стала инвалидом третьей группы). Мой рассказ походил на волшебную сказку. В нём я обошёл стороной и судьбу моего младшего брата, хотя и сообщил о ней деду раньше: перед обедом.