Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

В Бобруйске находился один из крупнейших аэродромов бомбардировочной авиации. Были эскадрильи истребителей, воздушная разведка. Но все это работало на интересы группы армий «Центр». И нужны ну очень веские причины, чтобы самолеты поднялись для разгона лесных бандитов по близости.

– Мы докажем орлам Геринга. Готовьте Герду, пусть берет след!

Ефрейтор коротко кивнул и развернулся к стоящей поодаль машине.

Они замолчали, с ледяным презрением глядя, как солдаты комендантской роты, побросав окурки, грузятся в кузов своего «Опель‑Блица», торопясь убраться подальше от леса. Чуть поодаль, сливаясь с кустами, стоял лёгкий открытый кюбельваген – на нем егеря Айдингера всегда выезжали на охоту.

Из кюбельвагена мягко выпрыгнул ефрейтор с крупной восточноевропейской овчаркой на коротком поводке. Собака нервничала, мыщцы под густой шерстью ходили ходуном. Она дергалась, жадно принюхивалась к земле, тихо, угрожающе повизгивала, чувствуя запах свежих следов.

– Герда готова к работе, герр гауптман, – доложил ефрейтор, с трудом удерживая рвущегося зверя.

Айдингер посмотрел на овчарку. На секунду ему захотелось потрепать её по жесткой холке – но рука в кожаной перчатке замерла на полпути и опустилась. Служебных собак ласкать нельзя, это нарушает звериную концентрацию, сбивает рабочий настрой. Её единственная задача сейчас – убивать, а не ластиться. Герда была их абсолютным оружием: брала любой след с полуслова, чуяла запах пота и страха за версту, не бросала гнать добычу, даже если теряла нить в воде. Идеально обученная машина смерти. Такая не подведёт.

– Дай ей понюхать тряпье, – велел он.

Ефрейтор подвёл овчарку к заляпанному грязью борту. Герда передними лапами запрыгнула на подножку, судорожно втянула носом воздух, заскулила, агрессивно заметалась на поводке. Ефрейтор поднял с земли грязный, втоптанный в лужу кусок мешковины:

– Вот, герр гауптман. Мешок со следами крови.

Айдингер удовлетворенно кивнул:

– Отпускай.

Тяжелый карабин поводка сухо щёлкнул. Герда молнией рванула в серую чащу, низко припадая к земле и глухо переливаясь лаем, будто звала за собой стаю. Айдингер и трое его егерей бесшумно шагнули следом, в одно мгновение растворяясь между черными стволами.

Четверо теней. И собака, которая уже взяла свежий след чужого страха.

Жлобинский район 

20 мая 1942 года  

Мы уходили всё дальше и дальше в серую, неприветливую глухомань, прочь от тех спасительных троп, которыми ушла основная группа. Следили тщательно, выжимая из себя последние силы: Юрка старательно, упираясь худыми плечами, волочил тяжелый шест по земле, чертя широкую полосу, сбивая зеленый мох и оставляя глубокую, рваную борозду в прелой листве.

Чтобы создать видимость большой, паникующей толпы, я то и дело заставлял пацанов разбегаться веером и возвращаться обратно, вытаптывая в грязи целые пятаки. Большинство наших действий вскоре стали механическими, мы двигались на голом упрямстве: вправо – к светлой берёзовой роще, потоптались по сухим листьям; влево – через открытую поляну, тяжело приминая высокую траву и с остервенением колотя по ней палками; круг, ещё круг, широкая петля.

Где‑то бросили на колючий куст оторванный лоскут рубахи, где‑то специально разворошили сапогами трухлявый гнилой пень – если пойдёт по следу немецкая овчарка, пусть жадно нюхает, пусть егеря думают, что здесь бежали, в панике карабкались, падали и снова торопились десятки людей. Я лично возвращался и придирчиво проверял каждую нашу затею, оценивая, достаточно ли мы наследили.

Вскоре густая чаща расступилась, выплюнув нас к очередному лесному ручью – совсем мелкому. Я хотел было без остановки гнать группу дальше по воде, но, оглянувшись, понял, что ребята окончательно выдохлись. Они были бледные как мел, их покачивало от слабости. Преследования я пока не слышал, лес вокруг глухо молчал. Гром тоже вел себя спокойно.

И тогда я на свой страх и риск решил сделать короткий привал. Дать пацанам хоть немного поспать, иначе они просто рухнут замертво через километр. Сам я тоже неимоверно, до одури хотел отдохнуть – закрыть глаза хотя бы на часок, но прекрасно понимал, что мне предстоит не спать ещё как минимум двое суток. Высплюсь уже в главном лагере… ну или на том свете.

Ребята, услышав команду, просто замертво повалились на сырой мох, даже не выбирая места посуше. Юрка бессильно вытер лицо грязным рукавом, размазывая грязь по впалым щекам. Микула со стоном осматривал свои замотанные в тряпки ноги – к ним намертво прицепились репьи и острые колючки ежевики, пришлось выдёргивать их прямо с нитками. Тарас рухнул под ель и закрыл глаза, готовый мгновенно провалиться в спасительный сон.

– Подремлите, орлы, – хрипло сказал я. – Я вас посторожу. Спите спокойно.

– А можно? – искренне, по‑детски удивился Тарас, приоткрыв один глаз, словно не веря, что в этом аду им дадут передышку.

– Не можно, а нужно, боец, – жестко ответил я.

Я жестом велел им сбиться в кучу, чтобы греть друг друга, а сам уселся поодаль, привалившись спиной к шершавому стволу сосны. Занял позицию, откуда хорошо просматривался и ручей, и наш обратный след. Положил тяжелый автомат на колени, навострил уши и приготовился к самой тяжелой битве – битве с собственными свинцовыми веками.

Гром тоже уселся поодаль, заняв позицию, откуда всё было видно. Он навострил уши, поводил головой, прислушиваясь, и с грустным видом улёгся рядом, положив морду на лапы.

Ребята вырубились мгновенно, спали без задних ног, тяжело и прерывисто дыша. Смотреть на них было физически больно – грязные, измученные, замотанные в лохмотья дети, брошенные в жернова войны. Будить их потом будет страшно, словно бить кнутом. Но время не ждало. Пока они отдыхали, я, стараясь не шуметь, соорудил у самого берега явное подобие панической стоянки – грубо наломал и привалил лапник, густо наследил сапогами в мягком иле, будто мы тут вповалку спали большой группой.

Для убедительности бросил в грязь смятую фольгированную обёртку от немецкой галеты из своих запасов – пусть каратели найдут и порадуются. А после, взглянув на посеревшее небо, понял, что дальше медлить нельзя ни минуты. Время стремительно таяло.

Как бы мне не было жаль детей, но вдоволь спать мы не могли. Я тяжело растолкал ребят в плечи. Они поднимались мучительно, полусонные, окоченевшие от сырости, сперва ничего не понимая. Тарас ожесточенно тёр кулаками глаза, дико озираясь по сторонам, не сразу соображая, где он и что вообще происходит. В их взглядах на секунду мелькнул первобытный ужас пробуждения.

– Идти надо, хлопцы, – глухо сказал я, помогая Юрке встать на ноги. – Немцы не спят. Если кого из матерых пустили за нами, так и тем более.

Тарас быстро понял, осознал, в чём дело, встряхнулся всем телом, прогоняя остатки сна, коротко кивнул. Остальные тоже быстро пришли в себя. Молча, без лишних жалоб, подобрали свои обмотанные тряпками шесты и поднялись.

Солнце клонилось к закату, впереди долгая ночь. Мы продолжили свой изматывающий путь, шагнув в холодный ручей, а затем снова в бесконечный серый лес. Ребята шли упрямо, поддерживая друг друга плечами и, кажется, держась на ногах только тем, что были рядом со мной. Гром бежал рядом, то и дел замирая, прислушиваясь. Я шел впереди, прорубая путь сквозь подлесок, и постоянно оглядывался – не отстали ли мои бойцы. И каждый раз, встречаясь с их тяжелыми, не по‑детски суровыми взглядами, я понимал: эти трое дойдут до конца. Любой ценой.

Интерлюдия

Жлобинский район

20 мая 1942 год

Косые лучи заходящего солнца с трудом пробивались сквозь густой ельник. Герда уверенно шла по следу: серая спина то исчезала в зарослях папоротника, то снова мелькала впереди. Овчарка поскуливала, низко опустив морду – запах был свежим, плотным. Ефрейтор тяжело дышал, едва поспевая за ней. Поводок он отстегнул еще вначале пути; в такой чащобе обученная собака работала сама, и мешать ей не следовало.