Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

Глава 16

Жлобинский район

21 мая 1942 года

Мы шли долго. Настолько, что я давно потерял счёт времени – казалось, мы бредём сквозь этот враждебный, сырой лес целую вечность. Вторая ночь без сна давала о себе знать: под веки словно насыпали песка, воспаленные глаза слипались, тягучие мысли путались в голове, а промокшие сапоги казались налитыми свинцом. Лямки мешка и ремень винтовки безжалостно резали стертые плечи. Но останавливаться было нельзя.

Ребята, измученные переходом, угрюмо молчали. В темноте слышалось только их тяжелое, сбитое дыхание, хлюпанье грязи да предательский хруст веток под ногами. Гром бежал впереди, растворяясь во мраке, затем бесшумно возвращался, тыкался влажным носом в мою опущенную ладонь, ловил взгляд, будто спрашивал: скоро ли привал?

Микула сдался первым.

Мальчишка рухнул на землю прямо посреди невидимой тропы, обхватил худые колени, уткнулся лицом в ладони и замер. Его плечи под драной рубахой мелко тряслись. Он не издал ни единого всхлипа, только прерывистое, больное, сиплое дыхание, разрывающее грудь.

– Не могу больше, – выдавил он сквозь плотно сжатые зубы. – Не могу… не могу… Простите, не могу…

Я остановился, обернулся, вслушиваясь в черную чащу за спиной. Тарас и Юрка тоже замерли, безучастно глядя на сдавшегося товарища. У них самих сил едва хватало стоять. А у того начиналась сущая истерика.

Гром метнулся к парню, заскулил, ткнулся носом в его грязное лицо, попытался лизнуть в щёку. Микула даже не пошевелился.

– Не могу… хоть минуточку… хоть секундочку полежать… Не могу больше… Бросайте меня здесь, товарищи, не гибните за ради меня.

Я подошёл, присел рядом на корточки, положил тяжелую руку на его вздрагивающее плечо:

– Ну что ты, боец? Держись, не раскисай. Нельзя останавливаться. А путь у нас еще неблизкий.

– Не могу, – глухо повторил Микула, не поднимая головы. – Убейте лучше. Не могу больше, сил нет… совсем нет…

Я огляделся. Вокруг стояла такая темень, что хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд – небо плотно затянуло тяжёлыми тучами, а колючие еловые лапы сплетались над головами в сплошной шатёр. Искать безопасную лежку вслепую, когда за спиной могут идти каратели – то ещё удовольствие, но выбора у меня уже не было. Пацаны просто умрут на ходу.

– Встать! – жестко припечатал я. – Не можешь? Ты, теперь когда ешь от пуза, когда жизнь спасаешь свою и уже человек, ты право имеешь бороться! Не можешь? Покоришься? Тогда нихрена ты мне не товарищ.

Я демонстративно отвернулся. Не увидел, но почувствовал, что он встает, кряхтя, натужно, собрав волю в кулак, но встает.

Так что дело сделано и паника отодвинута характером, жаждой быть свободным и сильным, мстить, а не оставаться куском безропотного мяса. Такие будут сражаться. Они приблизят победу.

– Ладно, – выдохнул я, заставляя себя подняться. – Ищем место на ночлег. Поднимайся, Микула! И еще раз вот так струсишь и жалеть себя станешь, то не товарищ ты нам. А так… сявка.

– Я не сявка! – осклабился он.

А я только мысленно улыбнулся. На правильную, злую эмоцию парня вывел. Значит стиснет зубы и будет работать.

Мы свернули с тропы и двинулись в чащу. Шли медленно, как слепые, ощупывая сапогами нетвердую почву, раздвигая жесткие ветки одеревеневшими руками. Гром шёл вплотную, прижимаясь к ноге.

Наконец мы наткнулись на глубокую выемку, практически звериную нору под корнями рухнувшей сосны, густо заваленную сухим лапником и буреломом. Я осторожно заполз внутрь, проверил руками углы, понюхал воздух – зверьем не пахнет, сухо, палая хвоя еще держит тепло, и пронизывающий ветер сюда не задувает.

– Забирайтесь, – шепотом велел я. – Быстро.

Микула вполз туда первым, за ним, на четвереньках, втиснулись Тарас и Юрка. Они сбились в кучу, как щенята, согревая друг друга. Я привалил вход ветками, замаскировав дыру, и оставил лишь узкую щель для ствола и чтобы слушать лес.

Гром устроился снаружи у самого входа, сливаясь с корнями. Положил лобастую морду на вытянутые лапы, но глаз не закрыл – я видел, как они тускло поблескивают во тьме, ловя каждое движение.

Через минуту Микула уже провалился в сон, задышал тяжело, надрывно, иногда жалобно всхлипывая, будто продолжал плакать даже в своем больном забытьи. Тарас почти сразу тревожно, с тонким присвистом захрапел то и дело вздрагивая всем телом. Юрка еще какое‑то время шуршал хвоей, ворочаясь с боку на бок, никак не мог умостить ноющее тело, но вскоре и он провалился в спасительную дремоту.

Я остался сидеть у входа, сжимая в закоченевших руках винтовку, вслушиваясь в шорохи ночи. Смертельная усталость брала свое. Несколько раз я с ужасом ловил себя на том, что голова бессильно падает на грудь. Веки склеивались, словно залитые свинцом, реальность уплывала, мешаясь с бредовыми видениями. Я до боли щипал себя за бедро, тряс головой, но тяжелый, липкий морок сна наваливался снова и снова.

Я потянулся рукой в темноту.

– Гром, – еле слышно, одними губами прошептал я, нащупывая жесткий загривок собаки. Пальцы зарылись в теплую шерсть. – Ты только толкни меня… разбуди, если я усну…

Дожился! Доверяюсь псу! Но самое интересное в этом, что я уверен, что он понимает меня.

Пёс тихо, почти неслышно поскулил в ответ и шершавым горячим языком лизнул мою руку. Я горько усмехнулся: вряд ли Гром, сам измотанный переходом до предела, станет меня будить, но его звериное чутье точно предупредит, если чужак окажется рядом. Я поудобнее перехватил холодный ствол, уткнул тяжелый подбородок в колено. Просто прикрою воспаленные глаза на одну секунду, только чтобы унять резь… И сам не заметил, как глухо, словно в глубокий омут, провалился в вязкую, липкую черноту.

Вынырнул из небытия я резко, от сильного толчка.

Гром тревожно завозился прямо под моей рукой, угрожающе зарычал сквозь сомкнутые челюсти, затем тонко взвизгнул и пружиной вскочил на лапы. Я мгновенно распахнул глаза. Сон слетел как не бывало, в кровь ударил адреналин, заставив сердце бешено колотиться о ребра, а в висках застучал тяжелый пульс. В кромешной темноте тускло блеснули расширенные белки глаз – это Юрка наполовину высунулся из‑под веток, в животном ужасе глядя на меня.

– Что случилось, Степ? – одними губами, едва дыша, прошептал парень. – Что там?

Гром застыл изваянием, густая шерсть на его загривке встала жестким гребнем. Собака неотрывно смотрела в ту сторону, откуда мы пришли. Я затаил дыхание и вслушался в ночь. Лес молчал – но теперь тишина покоя сменилась напряженной тревогой. Повисло тяжелое, настороженное оцепенение. А потом сквозь густую пелену сырости, где‑то очень далеко, на самой грани человеческой слышимости, раздался звук. Одиночный, короткий, властный лай.

Так не лают деревенские заблудшие дворняги. Так подает голос берущая след, хорошо обученная ищейка.

По спине прокатилась волна колючего ледяного холода. Каратели идут с собаками. Идут прямо по нашему следу в темноте.

– Подъём! – прошипел я страшным, злым шёпотом, ныряя в нору и безжалостно встряхивая спящих пацанов. – Быстро! Немцы на хвосте! Уходим! Да шевелитесь вы! И не шумите, они уже близко.

Микула, Тарас и Юрка торопливо выкарабкивались из‑под лапника. Спросонья они ничего не соображали, их била крупная дрожь то ли от холода, то ли от нахлынувшего страха, но двигались они уже на одних рефлексах – автоматично, подхватывая свои палки без единого лишнего вопроса. Гром плотно прижался к моему сапогу, словно ища защиты, и замер, не сводя немигающих глаз с непроглядной черноты леса.

– Тихо, – бросил я, наощупь проверяя затвор оружия. – Идти всем рядом. Не шуметь и не отставать.

Я первым шагнул в черную пасть чащи, уводя их прочь от старой тропы, в самую непролазную глубь леса, уповая только на собачье чутье Грома. А за спиной, прорезая ночную тишину, снова раздался этот мерный, отрывистый лай – теперь уже чуть ближе, отчётливее и злее.