Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

Лес хлестал нас по лицам. Мы рвались сквозь густой подлесок, не разбирая дороги, проламываясь сквозь цепкие, как костлявые пальцы, ветви.

Впереди, молнией мелькая среди стволов, шел Гром. Он то и дело оборачивался, нервно, отрывисто взлаивая – не просто звал за собой, а словно бы требовал: «Быстрее! Ещё быстрее!»

А за спиной, вспарывая стылую предрассветную тишину, пульсировал другой лай. Вражеской ищейки. Её голос звучал гулко, ритмично, безжалостно. Этот звук не стихал ни на секунду, он вгрызался в затылок, становясь всё ближе, всё настойчивее. К лаю уже примешивался тяжелый, мерный хруст сапог, ломающих валежник, и едва уловимый металлический лязг амуниции. Немцы шли быстро. И если я иногда, но различал шум от них, они очень близко.

– Сюда! – выдохнул я, резко ломая траекторию и утягивая пацанов за собой в густую тень ельника.

Взгляд лихорадочно, но цепко сканировал местность. Паника, липкой волной нахлынувшая сразу после внезапного пробуждения, исчезла, выгорев дотла. В голове щелкнул тумблер, переводя организм в боевой режим. Разум отсекал лишние эмоции, работая с ледяной, математической точностью. Увести погоню. Спасти детей. Я могу, я умелый воин.

Пацаны выдохлись. Их измученные организмы не готовы были к погоне, они задыхались, и с каждой секундой наш темп падал. Они не смогут бежать наравне со мной, станут гирей на ногах. Да и что три пацана сделают против тренированных вооруженных бойцов? Расстреляют в спины, даже не притормаживая.

Значит их нужно спрятать. А потом развернуться и принять удар на себя, уводя свору по ложному следу.

Впереди, в мутном серебре занимающегося рассвета, из тумана вынырнул исполинский силуэт старой сосны. Её мощный ствол казался черной колонной, подпирающей низкое небо. Я оценил её мгновенно: нижние, самые толстые ветви начинались высоко, недосягаемо для случайного взгляда, но весь ствол до них был усеян крепкими обломанными сучьями. Практически идеальная лестница. И главное – сосну плотно обступали два молодых, густых клёна, создавая естественную ширму.

– Стоп! – я резко затормозил, едва не сбив бегущего следом Микулу. Схватил его за плечо, притягивая к себе остальных. – Слушать меня! Быстро на сосну. Лезьте в самую крону, в гущу хвои!

– А ты? – Микула вскинул на меня огромные, блестящие от ужаса глаза. Его грудь ходила ходуном, пальцы уже судорожно вцепились в шершавую кору. – И ты уверен, что они пройдут мимо?

– Я их уведу. Только тихо сидите и смотрите за ветками, чтобы не хрустнуть, или не свалиться, – процедил я, жестко толкнув его в худую спину, заставляя подтянуться к первому суку. Времени на сантименты не было. – Сидеть тише воды! Не дышать, не кашлять, не сметь слезать, что бы вы ни услышали снизу! Даже если начнется стрельба.

Я всмотрелся в их бледные, перемазанные грязью лица.

– Если я не вернусь… – голос на секунду дрогнул, но я тут же взял себя в руки. – Если я не вернусь, а звуки стихнут – сидите и ждите пока не почувствуете, что уже безопасно. Как солнце встанет, спускаетесь и идете строго на север. К болотам. Поняли меня⁈ В сами болота не входить. Но оставите знаки, тряпки повесьте… дай Бог вас найдут.

– П‑поняли… – одними губами прошептал Юрка, дрожа то ли от холода, то ли от дикого напряжения.

Я сунул руку в карман штанов, вытащил компас и впихнул его в дрожащую ладонь Юрки. Мальчишка судорожно кивнул, пряча прибор за пазуху рваной рубахи.

– Давай, пошел! Быстрее! – скомандовал я, подхватывая Юрку под зад и мощным рывком подкидывая вверх.

Мальчишка заскрёб ногами по коре, повис на секунду, судорожно глотая воздух, но я с силой подпер его снизу. Юрка перевалился через толстый сук и исчез в ветвях. Тарас цепко, зло, ловко перехватываясь за выступы, вскарабкался сам, словно всю жизнь только и делал, что спасался на деревьях.

– Выше! – зашипел я в темноту над головой. – В самую гущу! Чтоб ни один поганец снизу не углядел! Выше, я сказал!

Сверху посыпалась сухая хвоя и мелкая кора. Они ползли вверх, замирая, оскальзываясь, а после застыли и затихли.

Я резко обернулся. Лес за спиной ожил. Лай овчарки ударил по ушам с новой силой. Немцы метрах в трехстах, не больше. Чужая, гортанная речь хлестнула по нервам.

Я сделал шаг назад, вглядываясь в крону сосны. Густые лапы надежно укрыли пацанов. Отлично.

– Держитесь… – едва слышно выдохнул я, хотя вряд ли они услышали.

Развернувшись, я ударил сапогом по толстой сухой ветке клена. Хруст разнесся по лесу пистолетным выстрелом. Я специально тяжело затопал, ломая кусты, оставляя за собой широкую, очевидную просеку, уводя погоню резко в сторону. Прочь от сосны. Прочь от детей.

Из темноты вынырнул Гром. Пёс ткнулся влажным, горячим носом мне в ладонь, мазнул шершавым языком по пальцам. Он заглянул мне в глаза, и в этом тяжелом, почти человеческом взгляде читался ясный вопрос: «Что дальше, хозяин? Принимаем бой?»

Я опустился на одно колено. Притянул собаку к себе, жестко схватив за загривок. Под пальцами бугрились литые, напряженные до предела мышцы.

– Чужой, Гром. Слышишь? – шепнул я ему прямо в ухо. – Там чужой.

Пёс мгновенно преобразился. Уши плотно прижались к голове, шерсть на холке встала дыбом, превратившись в жесткий гребень. Из приоткрытой пасти вырвался низкий, вибрирующий в груди рык. Он превратился в сжатую пружину, готовую в любую секунду распрямиться смертоносным броском.

– Нам нужно увести их в болота. Пошумим, братец.

Гром глухо, отрывисто тявкнул, не сводя горящих глаз с темноты, откуда приближалась смерть. Он всё понял. Он был готов.

– Иди, – одними губами прошептал я, разжимая пальцы на его жестком загривке. – Хороший мальчик. Давай.

Я передернул затвор

– Ну, погнали.

Гром метнулся в сторону и мгновенно растворился во мраке. Спустя полминуты где‑то справа раздался его заливистый, провоцирующий лай. Потом левее. Пёс работал виртуозно: он петлял, как заяц, то приближаясь к невидимой тропе, по которой шла погоня, то снова ныряя в непролазную чащу. Он рвал след, наслаивал свой собственный запах поверх моего, сбивая с толку немецкую ищейку, создавая хаос там, где немцам нужен был холодный расчет.

Я не стал терять ни секунды и рванул вперед. За спиной уже отчетливо нарастал гул: тяжелый топот кованых сапог, отрывистые, лающие команды, треск ломаемых кустов. Погоня дышала в затылок.

Отсчитав шагов сто, я резко затормозил. Взгляд выхватил толстый, в два обхвата, ствол вековой сосны. То, что нужно. Я вжался спиной в шершавую, плачущую смолой кору, сливаясь с деревом. Перехватил винтовку. Указательный лег на спусковой крючок. Теперь только ждать.

Лай приближался. Теперь в нем слышалась истерика, ищейка путалась. Раздались короткие, рубленые фразы. Они шли грамотно, растянувшись, почти не шумя, обходя сухие ветки. Я до боли в висках напряг слух, ловя каждый шорох.

Они осторожно вынырнули из предрассветного тумана. Четыре расплывчатых силуэты, текуче скользящих от ствола к стволу. Оружие на изготовку, шаг пружинистый, выверенный. Единый, смертоносный механизм.

Твою ж мать. Егеря. Какого черта именно они делают в этой глухомани?

На миг появилось сомнение, но я быстро его прогнал. Ну егеря… их я уже тоже убивал.

Их овчарка рвалась вперед, хрипя от натуги. Она чуяла свежий след. Гром сработал безупречно: она взяла его запах, а не мой, иначе бы мою позицию уже прошили свинцом. Лай моего пса донесся откуда‑то с фланга – он дразнил, вытягивал их на себя.

Старший группы гортанно рявкнул, и овчарка черной торпедой рванула в кусты, прямо туда, где только что подавал голос Гром.

Гром внезапно вылетел из подлеска. Он сходу с яростным хладнокровием врезался в немецкую собаку, намертво впившись клыками ей в загривок, и по инерции уволок брыкающуюся тушу в чащу. Овчарка захрипела, отчаянно взвизгнула, пытаясь вывернуться, но хватка у Грома была стальной. Вывести бы из него породу.

Один из егерей вскинул автомат, ловя сцепившихся псов в прицел. Я не дал ему выстрелить.