Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

– Die Spuren brechen ab. Er ist über den Baum gegangen. Schaut nach oben, (нем. Следы обрываются. Он перебрался по дереву. Смотрите выше) – хрипло бросил он, разгадав мою уловку.

Да чего ж ты такой, сука, умный‑то? На миг я даже ощутил липкий страх. Уже сколько моих ловушек и ухищрений не сработало? Но эту слабость я гнал прочь. В конце‑концов, я пока что выигрываю по очкам.

– Ich sehe nichts, (нем. Ничего не вижу) – процедил второй, напряжённо вглядываясь в густые кроны.

– Er ist hier irgendwo, (Он где‑то здесь) – прорычал командир.

Он сделал шаг вперед, наступил на обманчиво крепкую кочку. Земля под ним утробно чавкнула, и егерский сапог глубоко ушел в зловонную жижу. Немец грязно выругался, дернулся назад, но топь лишь плотнее сомкнула челюсти, затягивая его выше щиколотки. Вот и попался, гад. Есть! Придумка‑то моя с двойным дном!

– Verdammt! Zieh mich raus! Oder willst du zusehen, wie ich versinke? (нем. Чёрт! Тяни меня! Или ты будешь смотреть, как я тону?) – заорал он, теряя хладнокровие.

Высокий тут же рванул к нему, ухватил за портупею, пытаясь выдернуть командира на твердую землю. Топь сопротивлялась.

Пора. Я вскинул винтовку, взял на прицел спину высокого и выстрелил. Винтовка дернулась, ударив отдачей, пуля предательски ушла в густую траву.

Егерь среагировал мгновенно. Рванулся в сторону, отскочил и ударил в ответ. Свинец яростно застучал по моему бревну, выбивая щепки. Бил он плотно, не давая даже носа высунуть. Я вжался лицом в прелую листву. Слышал только, как увязший в болоте командир отчаянно барахтается и кроет всё на свете немецким матом.

Выждав секунду, я попытался выстрелить снова. Сухой, металлический щелчок резанул по ушам. Затвор лязгнул впустую. Патроны кончились. Твою ж мать…

Егерь продолжал методично огрызаться, прижимая меня к земле и прикрывая своего командира. Он знал мою позицию и ждал, когда я дернусь, когда подниму голову.

Но ситуация сложилась патовая. Они намертво застряли. Бросить командира егерь не мог. А достать меня не позволяла местность – нас разделяли десять метров топи на совершенно открытом пространстве. Попытайся он сунуться по веткам, как это сделал я, – стал бы отличной мишенью на фоне неба. Да, кончено, мне больше нечем было его снимать, но фрицы‑то этого не знали!

Я чуть сместился и выставил пустой ствол из‑за укрытия. Немцы четко видели черную дыру дула, направленную на них. И пока моя винтовка маячила над бревном, они сидели в грязи, не смея пошевелиться. Блеф остался практически моим единственным оружием.

Но еще у меня оставался последний козырь. Я сунул руку в подсумок и нащупал холодный, ребристый бок Ф‑1. Последняя «лимонка». Расстояние позволяло. Пока егерь отчаянно тянул своего командира из трясины, держа меня на прицеле, я понял: вот он, мой единственный шанс разорвать дистанцию.

Большим пальцем я аккуратно разогнул усики чеки. Выдернул кольцо. Плотно прижал спусковой рычаг к чугунному корпусу и глубоко выдохнул. Рискнем.

Я чуть приподнялся над бревном и, не высовываясь полностью, швырнул гранату навесом. Черная ребристая смерть ушла по высокой дуге, прямо через гибельную топь, туда, где барахтались немцы. Может, и не долетит прямо в руки, но осколками посечет знатно.

Граната еще висела в воздухе, достигнув высшей точки, когда наши взгляды с командиром вдруг встретились. Немец, увязший в вонючей жиже уже по самый пояс, вскинул голову и посмотрел прямо на меня. В этот миг время словно замерзло. Я узнал эти жесткие, рубленые черты лица. Память услужливо подкинула короткий, яростный эпизод нашей прошлой встречи во время перестрелки с диверсионной группой.

И он меня тоже вспомнил. Глаза командира расширились от ужаса и осознания.

– Du… du bist es… – одними губами, почти беззвучно выдохнул он. (Ты… это ты…)

Граната пошла на снижение. Оцепенение спало.

– Granate! – истошно, срывая голос, заорал командир. – Granate! Runter! (Граната! Ложись!)

Он сделал единственное, что мог – рухнул лицом вперед, уходя под зловонную болотную воду с головой. Второй егерь, забыв про устав и начальство, длинным прыжком метнулся в сторону кустов, на лету закрывая голову руками.

Я не стал дожидаться, пока рванет. Сорвался с места, бросившись в спасительную чащу, пригибаясь к самой земле и ломая сухие ветки. За спиной гулко, тяжело ухнуло. Болото поглотило часть взрывной волны, но я услышал, как с мерзким свистом разлетелся чугун, как с чавканьем взметнулся столб воды и грязи, как зашуршали посеченные осколками листья.

Я бежал, не оглядываясь. Рвал легкие, петлял как заяц, уводя след по ручьям, в глухой бурелом. Бежал туда, где даже лучшие ищейки потеряют запах. А очухаются егеря, контуженные и по уши в грязи, явно не скоро.

Сбавив шаг уже в безопасном квадрате, я тихо, коротко свистнул, подзывая Грома. Тишина. Вдруг где‑то совсем рядом, за плотной стеной орешника, раздалась возня, странный скулеж, рык и тяжелое дыхание. Я перехватил винтовку за ствол, как дубину, бесшумно раздвинул ветки… и замер.

Картина, однако, маслом. Наш Гром, весь перемазанный, с победно оскаленной мордой, подмял под себя ту самую немецкую овчарку. Он держал ее за загривок, плотно прижимая к земле, и занимался тем, чем и положено заниматься кобелю‑победителю. Овчарка слабо повизгивала, пыталась вырваться, но хватка у Грома была железной. Он стоял над вражеской псиной с абсолютной, первобытной хозяйской уверенностью.

Нет! Этот песель должен выжить. Еще бы овчарку немецкую забрать к себе, а потом лишить сукину мать за содействие врагу, щенят. Но… не о том я думаю. Еще не все закончилось.

Я медленно опустил винтовку и только головой покачал. Ах ты ж, мать твою, паршивец лохматый. Нашел время и место популяцию поднимать!

– А ну бегом ко мне, – хрипло прошептал я.

Гром, будто осознав, что служебный долг важнее личной жизни, нехотя отпустил пленницу. Овчарка тут же вскочила, отпрыгнула в сторону, испуганно поджимая хвост. Увидев мою фигуру в кустах, она шарахнулась еще дальше, прижала уши и серой тенью растворилась в подлеске. Только ветки и хрустнули. Гром смачно отряхнулся, подбежал ко мне и преданно ткнулся мокрым носом в ладонь. Я с облегчением потрепал его по жесткой, грязной холке. Живой, безобразник.

– Пошли, герой, – выдохнул я. – Надо уходить.

Мы двинулись в обратный путь. Я методично путал следы: делал «сдвойки», уходил по колено в ледяную воду ручьев, ступал по камням и поваленным стволам. За спиной лежал молчаливый лес. Погони не было. Егеря остались там, у болота. Может утонули, заразы? Но на такую удачу я не рассчитывал, конечно. Они будут преследовать, по одному только взгляду этого командира я понял, что он готов меня достать хоть из ада, но не отступит. Но фора теперь есть. Прежде чем они вытащат раненых, придут в чувства и вызовут подмогу, мы будем уже слишком далеко.

По пути я еще несколько раз резко менял направление. Лес постепенно менялся, становился суше и темнее. Березняки менялись небольшими дубравами, но чаще был все же хвойный лес, одурманивающе вахнуыший хвоей, молодыми побегами, из которых, как я знал, получалось очень вкусное варенье. Захотелось есть, сладкого.

Через час напряженного хода мы с собакиным, наконец, вышли к ориентиру – исполинской, раздвоенной сосне и двум кленам.

Снизу казалось, что дерево пустое. Дети замерли на толстых ветках высоко над землей и не издавали ни звука. Даже когда я хрустнул веткой, обозначая свое присутствие, и подошел вплотную к корням, они молчали. На миг мелькнула страшная мысль, что их там и вовсе нет, что сбежали, испугавшись, или что страшнее, их нашла другая группа.

Я поднял голову, вглядываясь в серые пятна хвои, и тихо позвал:

– Свои. Слазьте, бойцы.

Послышались робкие шорохи. Я мысленно с облегчением выдохнул. Ребятки на месте.

Они начали спускаться. Медленно, неуклюже, судорожно перебирая ногами в поисках надежной опоры. Сначала соскользнул Микула, за ним, тяжело дыша, спрыгнул Юрка, последним на землю спустился Тарас. Оказавшись внизу, они инстинктивно сбились в плотную кучу у самого ствола, тесно прижимаясь плечами. Словно боялись, что если разомкнут эту цепь – кто‑то из них растворится во мгле.