Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

Лица у всех троих были пугающе бледными, под глазами залегли темные тени от недосыпа и нервов, губы сжаты в бескровные нитки. В расширенных зрачках всё ещё плескался ледяной, животный страх, который не выветривается от одного слова «всё кончилось». Но они остались живы. И сейчас только это имело значение.

Они смотрели на меня снизу вверх и ждали команды. Смотрели так, будто моя измазанная болотной грязью фигура с пустой винтовкой в руках была единственной надеждой, удерживающей их в этом мире.

– Ты… живой? – вдруг испуганно выдохнул Тарас. Голос пацана дрогнул и сорвался на сиплую хрипоту.

– Даже не ранен, – ответил я как можно ровнее, пряча за спокойным тоном дикую усталость. – Всё хорошо. Немцев мы сбросили.

– Мы? – спросил Тарас.

Я усмехнулся.

– Мы с Громом… Но и вы все герои, это точно, – сказал я.

Они синхронно кивнули. Микула молча растер грязь по лицу худым рукавом, Юрка нервно переступил с ноги на ногу. Тарас не отрывал от меня глаз, и в его взгляде я видел то же, что и у остальных – абсолютное, безоговорочное доверие. Такое, ради которого хочется сражаться, ради которого полезешь из шкуры вон, дабы выжить и вывести их к безопасности любой ценой.

Я еще раз быстро окинул их взглядом округу, Гром бродил неподалеку, что‑то вынюхивая в траве. Я перевел дух и тихо скомандовал:

– А теперь быстро уходим. Уходим в самую чащу, чтобы окончательно отрезать следы. Держитесь рядом. Не отставать ни на шаг.

Мы двинулись дальше. Густой, непролазный, равнодушно‑серый лес тут же сомкнулся за нашими спинами. Мы шли молча, только наше тяжелое, сбитое дыхание разрывало утреннюю тишину. Впереди, легко перемахивая через поваленные стволы, трусил Гром. Пес петлял по кустам, всем своим видом выражая наглую, животную удовлетворенность жизнью.

За нами не было ни звука. Лес молчал. Погоня отстала. По крайней мере, на какое‑то время мы снова выиграли эту партию у смерти. Первый раунд за нами. Но игра не закончилась.

Глава 18

Рогачевский, Бобруйский районы.

21 мая 1942 года.

Мы продолжали путь, пробираясь сквозь этот безразличный к нашим переживаниям и боли, глухой лес. Напротив, словно бы ополчился против нах дух леса. Колючие ветки цеплялись за одежду, а под ногами хлюпала густая грязь.

Но тщетны были потуги леса нас сломить. Я почти не замечал неудобств, свыкся. Всё моё существо было поглощено другим. Тяжёлое, гнетущее чувство висело на плечах, и чем дальше мы уходили, тем навязчивее в голове всплывали сомнения, а перед глазами, застилая реальность, раз за разом возникал яростный, дикий взгляд командира егерей.

Я не добил врага. Как показывал мой боевой опыт – не добил врага, считай, что подарил ему шанс убить тебя позже. Раненый, брошенный за спиной, всегда вернётся. Не сегодня, так завтра. Не в тебя выстрелит, так в твоих. Это закон войны.

Было ли возможно убить? Да. Не было патронов. Автомат… может и стоило вернуться назад. Взять магазин, или карабин. Но чувство самосохранения, да и здравый смысл говорил мне, что нужно двигать вперед. И до того, как нашел детей, и даже теперь, когда и патронов мало‑мальски, но имеется, возвращаться нельзя.

Правильно ли я поступил? Этот вопрос пульсировал в висках. Может, стоило вернуться и добить их? Зачистить место и забрать трофеи. Внутри шла борьба: грызущая совесть сцепилась с холодным прагматизмом, не давая покоя ни на секунду.

С одной стороны, оружие нам было нужно. Каждая обойма – это шанс на выживание. Я мог бы вернуться и забрать автоматы с убитых егерей. Но я ушёл из боя с пустой винтовкой.

Перед уходом я оставил детям автомат и пистолет. Конечно, я понимал, что они не умеют из них стрелять, не знают, как управляться с механизмами, как справляться с отдачей, которая вырвет оружие из рук. Но это был единственный способ хоть чем‑то вооружить их. Если бы меня убили, если бы погоня настигла их, а они остались без оружия – им попросту нечем было бы защищаться. Тогда у них был бы хоть какой‑то шанс. Крошечный, почти призрачный, но шанс на выживание.

Автомат на плече то и дело лязгал о пустую винтовку. Я прикинул остаток: в магазине всего шесть патронов. Сама винтовка по сути бесполезный груз. Но в будущем она еще может пригодиться, ведь любое оружие, даже пустое, ценится на вес золота. В пистолете ещё полная обойма, и эта мысль хоть немного согревала.

Да, я не добил врага и вернулся за детьми.

И всё же я всё сделал правильно. Если бы я рискнул прокрасться назад, пока егеря были дезориентированы… Нет, это безумие. Я был безоружен. Возвращаться – значит подставить детей под удар, ведь неизвестно, сколько ещё их людей рыскало неподалеку. Риск был неоправданным.

И тот взгляд матерого врага… он был удивлен, что вдруг сам стал добычей. Он бы сделал все, чтобы оказаться вновь хищником. И, что‑то мне подсказывало, что это не последняя наша встреча, не последнее наше противостояние.

Сейчас же единственная верная цель – увести детей как можно дальше. Решение принято, и я должен идти до конца, не оглядываясь.

Лес смыкался вокруг нас бесконечной, безразличной серой стеной, но мы продолжали наш путь – методично двигаясь строго ориентируясь по дрожащей стрелке компаса. Час за часом, шаг за шагом. Расчет был прост: если удача не отвернется, к завтрашнему вечеру мы выйдем к лагерю Белого. Сегодня же предстояло идти до тех пор, пока хватает сил.

Мы остановились лишь на короткий привал. Перекусили на ходу, почти не сбавляя темпа, чтобы не терять драгоценное время. Но я видел: дети выдохлись окончательно, да и сам я чувствовал, как ноги начинают наливаться тяжестью, грозя отказать в самый неподходящий момент.

К закату нужно найти укрытие. Нормально поесть и выспаться, чтобы набраться сил для финального рывка. А завтрашний день принесет этим из измученным бедолагам долгожданный покой. Но не мне. Я прекрасно понимаю что меня ждёт в лагере. К этому моменту Лиза с группой уже должна будет прибыть и наверняка она все доложит Белому.

Уже в сумерках мы остановились у небольшого ручья. Много тут таких вот небольших водоемов. Может они и подсохнут, когда вода, паводок, сойдет окончательно и грунтовые воды осядут, но пока ручьи, в отличии от остального леса – словно бы наши спасители. Союзники в стане врага.

Я отыскал место под густым ельником. Достаточно сухое, чтобы лечь, и надежно скрытое, чтобы нас невозможно было заметить сверху. Ребята сами принялись обустраивать лагерь: Микула наломал лапника для мягкой ночлежки, а Юрка занялся пополнением запасов – взял нашу единственную флягу и поспешил к ручью за водой.

Тарас тем временем проверил оставшуюся провизию. Из мешка он вытащил главное наше сокровище – жестяную банку с немецким фаршем, а к ней добавил несколько зачерствевших сухарей и галет. Прямо в этой жестяной банке мы и решили сварить подобие бульона, разбавив консервированный фарш водой. Такой себе супчик…

Я занялся костром. Выкопал яму, чтобы отблески пламени не выдали нас со стороны. Сверху прикрыл её ветками, благодаря чему дым незаметно рассеивался в густых кронах деревьев. Вода закипела быстро. Ели молча, передавая друг другу горячую банку.

Гром тем временем тоже не терял времени даром: прошмыгнул в чащу, но вскоре вернулся. Судя по тому, что от него ощутимо разило падалью, пес перекусил какой‑то лесной мертвечиной, а теперь, довольный, улегся у моих ног.

Я отправил всех троих спать, а сам остался сидеть у костра, условившись, что через час разбужу Юрку, а потом уже он растолкает Тараса. Дети улеглись на лапник, сбившись в кучу, и через минуту я услышал их ровное дыхание.

А после сидел у тлеющего костра, всматривался в темноту и крепко сжимал автомат. Я вслушивался в ночь, пытаясь отличить реальную угрозу от игры собственного воображения. Мне тоже необходимо было хоть немного поспать.

Время тянулось медленно. Я думал о том, что мы прошли, что ещё предстоит, и о том, что́ скажу Белому, когда мы вернёмся в лагерь. Мысли путались, но я гнал их прочь.