Мы смотрели друг другу в глаза. В его — страх перед невероятным. В моих — бешенство загнанного зверя.
— Мы либо делаем свое железо и посылаем Демидовых к черту, либо завтра ты идешь к своим парням и говоришь: «Извините, братцы, барин обосрался, идите по миру». Ты этого хочешь?
Архип отвел взгляд, тяжело дыша. Желваки на его скулах ходили ходуном.
— Не хочу, — выдавил он глухо.
— Тогда слушай и не ной.
Я отпустил его и повернулся к Раевскому. Молодой дворянин сидел тихо, внимательно изучая чертежи.
— Поручик, — обратился я к нему. — Вы в Инженерном корпусе статику проходили? Сопротивление материалов?
— Проходил, Андрей Петрович, — кивнул он, не отрываясь от бумаги. — Только теории мало. Здесь расчеты нужны точные. Давление газов, температура дутья…
— Расчеты будут, — пообещал я. — Я дам формулы. Твоя задача — превратить эти каракули в рабочие чертежи для плотников и каменщиков. Фундамент должен быть железобетонным… тьфу, каменным, монолитным. Ошибемся на вершок — печь треснет.
— Кауперы… — Раевский ткнул пальцем в странные башни рядом с печью. — Воздухонагреватели? Чтобы дуть горячим воздухом? Это… ново. На заводах обычно холодным дуют.
— На Демидовских заводах — да. Они уголь не экономят, у них леса казенные. А мы будем дуть горячим. Экономия топлива и выше температура плавки. Это наше преимущество.
Степан, всё это время молчавший, наконец подал голос:
— Андрей Петрович, а материал? Вы сказали, кирпич огнеупорный есть, сделаем. А железо на кожух? Сами же говорите — поставок нет. Из чего печь опоясывать будем?
Я усмехнулся. Улыбка вышла кривой, злой.
— А мы Демидовское железо используем. То, что уже есть.
— Какое? — не понял Степан.
— Лом. Старые котлы, прогоревшие трубы, полосы от сломанных телег. Архип, — я снова посмотрел на кузнеца. — Перекуешь всё. Соберешь по всем приискам, по каждой щели. Склепаешь из кусков, но бандаж сделаешь.
Архип почесал затылок, уже не с такой безнадегой, а с деловой задумчивостью мастера, которому бросили вызов.
— Через задницу это, Андрей Петрович… Клепать из кусков — мороки много. Но если припрет… можно. Только заклепки нужны.
— Нарежем из проволоки. Сами сделаем.
Я снова сел, чувствуя, как адреналин понемногу отпускает, уступая место усталости. Но главное я сделал — они перестали паниковать и начали думать. Механизм запущен.
— Значит так, — начал я подводить итог. — Завтра с рассветом. Степан — мобилизуешь всех свободных людей. Снимаешь с промывки две бригады. В Волчьем логу начинаем рыть котлован.
— Две бригады? — ахнул Степан. — Добыча упадет!
— Плевать на добычу золота сейчас! Золото мы не едим и им не копаем. Без железа мы трупы. Приоритет — стройка.
— Раевский, — продолжил я. — Ты берешь своих… «коллег» из ссыльных. Кто там в математике рубит? Корф? Пусть считает объемы кладки. Бельский? Пусть организует подвоз камня и глины. Мне нужно, чтобы логистика работала как часы.
— А я? — спросил Архип.
— А ты, Архип, самое главное. Ты готовишь «нутро». Фурмы для дутья, летки для металла. И кожух. И еще… найди Матвея-штейгера. Пусть ищет известняк. Много известняка. Без флюса мы получим не чугун, а кашу.
Мы сидели еще час. Спорили, рисовали, черкали. Лампа чадила, тени плясали по стенам, превращая нас в заговорщиков.
В какой-то момент Раевский поднял голову от чертежа воздухонагревателя.
— Андрей Петрович, — тихо сказал он. — Если это сработает… Это же революция. Горячее дутье на малой домне. Такого на Урале никто не делает.
— Вот именно, поручик, — я посмотрел ему в глаза. — Они думают, что задушили нас. Что перекрыли кран. А мы сейчас не просто выживем. Мы построим то, что им и не снилось. Мы станем независимыми. По-настоящему.
Когда они ушли, я остался один. Подошел к окну. Дождь перестал, но небо было черным, ни одной звезды.
Я прильнул лбом к холодному стеклу.
Безумие. Чистой воды авантюра. Строить домну силами старателей и ссыльных интеллигентов, из говна и палок, без поставок, на одном упрямстве. Любой горный инженер из столицы покрутил бы пальцем у виска.
Но я не был горным инженером из столицы. Я был Андреем Вороновым. Человеком, который знает, что будущее не ждут. Его куют. И если в процессе придется спалить себя дотла — значит, так тому и быть.
Завтра начнется ад. Но это будет наш ад. И мы в нем станем чертями, которые варят свой собственный металл.
* * *
Огонь я почуял раньше, чем увидел. Запах гари — едкий, смоляной, химический — просочился сквозь щели оконной рамы, перебивая спертый воздух кабинета, пропитанный табаком и нервным потом недавнего совещания.
Я дернулся к окну. Над лесом, там, где мы совсем недавно поставили длинный навес для инструмента и всякой скобяной мелочевки, поднимался столб черного, жирного дыма. В ночной мгле он казался особенно зловещим, подсвеченный снизу багровым заревом.
— Твою мать! — выдохнул я, уже срывая с вешалки куртку.
Степан, задержавшийся у двери, побелел.
— Склады?
— Они самые. Беги к насосам! Пусть качают воду как только могут!
Я вылетел на крыльцо. Во дворе уже началась суматоха. Люди бежали с ведрами, кто-то орал дурным голосом, лошади ржали, шарахаясь от огненных отсветов.
— Дорогу! — рявкнул я, расталкивая толпу зевак.
Когда я добежал до складов, стало ясно: спасать там нечего. Огонь ревел, пожирая сухое дерево с жадностью голодного зверя. Крыша уже обвалилась, посылая в небо фонтаны искр. Жар стоял такой, что кожа на лице натягивалась и сохла мгновенно.
Это был не просто пожар. Дерево так быстро не разгорается, даже сухое. Здесь помогли. Щедро помогли.
— Воду лейте на соседний сарай! — орал Архип, черный от копоти, пытаясь перекричать гул пламени. — Там пакля и масло! Если займется — всему поселку хана!
Артельщики, казаки — буквально все действовали быстро. Струя воды от насоса, питаемого паровым двигателем, заливала все вокруг, воду черпали с нее, с земли, сбивая пламя, норовящее перекинуться дальше. Пар шипел, окутывая людей белым туманом.
Я стоял и смотрел, как догорает наше будущее. Там, внутри этого пекла, плавились последние лопаты. Превращались в бесполезные железки кайла. Сгорали черенки, ящики с гвоздями, запасы канатов.
Всё, что оставалось на Лисьем. Всё покупное.
— Андрей Петрович! — ко мне подбежал Игнат. Лицо у него было страшное, перекошенное злобой, глаза горели не хуже пожара.
Он тащил за шкирку какого-то мужичонку. Тот упирался, скулил, ноги его волочились по грязи. Одежда на нем была рваная, от него несло сивухой и дымом.
— Поймали, — выдохнул Игнат, бросая пленника к моим ногам как мешок с тряпьем. — У леса взяли, за оврагом. Бежал, сука, как заяц. Руки в смоле, видали?
Я присел на корточки перед поджигателем. Тот сжался в комок, прикрывая голову грязными руками.
— Не бейте, дяденька! Христа ради, не бейте! — завыл он.
Я схватил его за волосы и запрокинул голову. Глаза бегали, зрачки расширены от страха и алкоголя. Местный. Из тех, кто за шкалик мать родную продаст.
— Кто? — тихо спросил я.
— Дяденька, я не хотел! Бес попутал!
Игнат молча пнул его сапогом под ребра. Мужик охнул и свернулся калачиком.
— Кто дал огниво и смолу? — повторил я, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.
— Городские… — прохрипел он, кашляя от боли. — На тракте встретили… Вчерась… Дали рубль серебром… Сказали, просто попугать… Чтоб дыма побольше… Я ж не думал…
— Опиши.
— В сюртуках… добротных… На приказчиков похожи. С большого завода, сказывали. Говорили: «Пусть твой барин знает, как поперек батьки лезть».
Рубль серебром. Цена нашего краха. Цена труда сотен людей. Рубль.
Я поднялся. Смотреть на это ничтожество было противно.
— Убрать его, — бросил я Игнату. — В холодную. Утром разберемся. Если еще что вспомнит — запиши.
— А если не вспомнит? — мрачно спросил казак.
