Волкодав (СИ) - Риддер Аристарх

А в кармане лежала визитная карточка агента Кокса. Bureau of Investigation. Возможно, именно там начнется моя американская карьера.

Глава 5

Поезд подходил к Детройту на рассвете.

Я стоял в тамбуре вагона, прижавшись лицом к окну, и смотрел на открывающийся передо мной город. Сначала показались окраины — деревянные домики с верандами, где на верёвках сушилось бельё. Потом промышленные предместья с высокими кирпичными трубами, из которых валил чёрный дым. А дальше…

Дальше был совсем другой мир.

Твою ж мать!

Детройт 1919 года поражал воображение. Не картинами промышленного рая на земле — у нас воплотившихся фантазий об огромных заводах тоже полно. Контрастом.

Там, где в моих воспоминаниях простирались пустыри и заброшенные кварталы, кипела жизнь. Новенькие заводские корпуса из красного кирпича тянулись вдоль железной дороги — не руины с выбитыми стёклами, не остовы с провалившимися крышами, а работающие предприятия, дышащие паром и копотью. Рабочие в комбинезонах торопились на утреннюю смену. Грузовики Ford Model TT развозили товары по складам.

Я же был здесь. В две тысячи девятнадцатом, кажется. Или в восемнадцатом? Жена уговорила на «познавательное путешествие по Америке» — ей врачи посоветовали больше двигаться, а мне что, я уже тогда понимал, что времени осталось немного. Вот и поехали.

Детройт в программу не входил — какой нормальный турист поедет в Детройт? Но у меня там были старые контакты ещё с девяностых, когда мы пытались наладить дела с местной братвой. Ничего тогда не вышло — негры оказались совсем отмороженные, договариваться не умели, только стрелять. Но знакомства остались.

И вот я позвонил одному человеку, тот прислал охрану — двух здоровых чёрных парней на бронированном Escalade — и мы поехали смотреть город. Алла осталась в отеле, не её это развлечение.

Странное дело — в старости память стала работать по-другому. Раньше забывал, куда ключи положил, а теперь помню каждое слово, которое те ребята говорили. Каждую цифру, каждый факт. Врач сказал — бывает такое, мозг перед смертью как будто архивирует всё важное. Ну вот и заархивировал.

И повсюду — реклама. «Ford — автомобиль для каждой семьи!» «5 долларов в день на заводах Форда!» «Детройт — город будущего!»

Город будущего. Маркус — так звали одного из моих охранников — ржал, когда это рассказывал. «Мистер Иван, тут в пятидесятых почти два миллиона человек жило. А сейчас? Шестьсот тысяч, может, меньше. Дома стоят пустые, целые кварталы. Город обанкротился в тринадцатом году — самое большое банкротство в истории Америки. А начиналось-то как красиво… Мы были стальным сердцем Америки, а превратились в её ржавую задницу.»

На одной из платформ красовался выставочный образец — блестящий чёрный Ford Model T на мраморном постаменте. Вокруг него толпились люди, разглядывали, трогали хромированные детали. Табличка гласила: «15 миллионов автомобилей! Спасибо, Америка!»

Поезд медленно вползал на Мичиган Гранд Стейшн.

И тут я замер.

Величественное здание из серого известняка возвышалось над путями как собор индустриального века. Восемнадцатиэтажная башня с часами, три этажа пассажирского терминала, арочные окна высотой в два человеческих роста. Через огромные витражи лился утренний свет, играя на бронзовых светильниках и мраморных колоннах.

Я видел это здание. Маркус специально туда завёз показать. «Главная достопримечательность Детройта, мистер Иван. Символ, блядь, нашего трахнутого чёртовыми япошками города.»

Стёкла выбиты, потолки обвалились, на стенах граффити в три слоя. Голуби срут на мраморные полы. Бомжи ночуют, наркоманы ширяются по углам. Внутрь не пускают — опасно, может что-нибудь на голову упасть. Тридцать лет стояло заброшенным, с восемьдесят восьмого года.

«Форд его недавно купил,» — сказал тогда Маркус. — «Обещают миллиард вложить, всё восстановить. Посмотрим.»

А сейчас… Мать твою, он же прекрасен.

Я сошёл на перрон с двумя армейскими сумками. Станция гудела как улей. Пассажиры спешили к выходам, носильщики в красных форменных куртках таскали багаж на тележках с латунными ручками, торговцы газетами кричали заголовки: «Президент Вильсон выступает за мир! Забастовка в Питсбурге продолжается! Большевики угрожают Европе!»

Центральный зал станции захватывал дух. Я остановился посреди мраморного пола и поднял голову.

Сводчатые потолки высотой в несколько этажей были выложены тысячами керамических плиток. Мраморные колонны поддерживали галереи второго этажа. Бронзовые люстры, каждая размером с автомобиль, заливали пространство тёплым электрическим светом. На стенах — барельефы с изображениями локомотивов, кораблей, самолётов.

В будущем эти люстры украдут. Мрамор растащат. Плитки обвалятся от протечек. А потом Форд вложит миллиард, чтобы всё вернуть обратно. Идиоты — сохранить было куда дешевле, чем создавать с нуля. Да и одно дело вот эти вот красотки хрустальные, а другое дело китайский — а какой ещё? — новодел.

Люди строят, люди разрушают, люди восстанавливают. И так по кругу. Ничего нового.

Желудок напомнил о себе — последний раз я ел ещё в поезде, и то скудно. В дальнем углу зала виднелась вывеска: «Station Restaurant — быстро, вкусно, недорого!»

Ресторан располагался в боковом крыле станции, под высокими сводчатыми потолками. Интерьер был элегантным, но демократичным — мраморные столы, деревянные стулья с гнутыми спинками, белые скатерти, накрахмаленные до хруста. У стен тянулись длинные стойки, где можно было перекусить стоя.

— Доброе утро, сэр! — приветствовал меня официант в белом фартуке и накрахмаленном воротничке. — Столик или стойка?

— Столик, пожалуйста.

Он проводил меня к окну, откуда был виден весь зал станции. Меню было написано на доске мелом: клубные сэндвичи, мясные пироги, жареные яйца с беконом, картофель, кофе, пиво.

— Что будете заказывать?

— Клубный сэндвич, жареный картофель и кофе.

— Сию минуту!

Пока готовили заказ, я осматривался. Ресторан был полон — рабочие завтракали перед сменой, коммивояжеры изучали газеты за кофе, семьи с детьми делили большие порции.

И тут я заметил деталь, которая привлекла внимание.

В дальнем углу зала, отгороженном деревянной перегородкой, стояла отдельная стойка с табличкой «Цветные». Там, стоя, ели несколько негров — мужчины в рабочей одежде, женщина в форме горничной. Они заказывали те же блюда, платили те же деньги, но им не разрешали садиться за столы в основном зале.

Сегрегация, вот она как есть. Сейчас как раз самый её разгар. В армии негритянские полки, бригады и дивизии, само собой, командуют белые — кто пустит негра за стол на совещании старших офицеров и генералов? На гражданке всё то же самое, только ещё круче.

Стойка для цветных была короче и теснее. Никаких стульев — только высокая полка для тарелок. Официант, обслуживавший эту секцию, тоже был негром — пожилой человек с седыми волосами.

Один из чёрных посетителей — молодой парень в комбинезоне Ford — уронил вилку. Она откатилась к ногам белого за соседним столиком. Тот посмотрел на негра с таким выражением, будто ему под ноги насрали.

— Эй, чёрный! Подбери свою дрянь!

Молодой негр торопливо подошёл, подобрал вилку.

— Простите, сэр. Случайно вышло, сэр.

— Смотри у меня.

Негр вернулся к своей стойке, опустив голову. Его товарищи ничего не сказали — только переглянулись. Само собой, никто и не думал слова поперёк сказать. Запросто можно получить по морде прямо здесь, а полицейский потом тебя же и арестует.

Дикость на самом деле. И к тому же дикость лицемерная. С одной стороны — люди, на самом верху так и вовсе чуть ли не свобода, равенство и братство. А на деле — вот так. Отдельные столики, отдельные сортиры, комнаты ожидания и места в трамваях. Америка, страна мечты, мать её.

Зато сэндвич был отличным — свежий хлеб, сочное мясо, хрустящий бекон. Картофель зажарен до золотистой корочки. Кофе крепкий, ароматный.