Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор

Здание на Старой площади давно опустело, только где-то в коридоре гулко отдавались шаги дежурного сотрудника охраны. Настольная лампа с зеленым абажуром выхватывала из полумрака кабинета лишь центр стола, затянутого плотным сукном. На часах была половина второго ночи. Я сидел один, вслушиваясь в тишину, и вдохновлено творил пасквиль на Главупр.

Писать Иосифу Виссарионовичу нужно было особым языком: без эмоций, без лишних прилагательных, выстраивая абзацы так, чтобы они звучали просто, но весомо.

Первым делом я вскрыл запечатанный конверт от Берзина. Пробежал глазами машинописный текст. Выжимки из допросов, донесения агентуры, фамилии. Я начал выводить на бумаге первые, самые жесткие строчки доклада:

«Опираясь на материалы следствия, вынужден доложить о тревожных тенденциях в высшем командном составе РККА. Под видом борьбы за единоначалие в военной среде зреют настроения обособленности. Командиры стремятся превратить армию в закрытую касту, лояльную исключительно комсоставу, а не Партии».

Перо скрипнуло. Подумав, я добавил слово, которое для любого старого большевика звучало как сигнал тревоги:

«Налицо явные признаки бонапартизма. При этом Политуправление РККА и лично товарищ Гамарник проявляют в этом вопросе политическую слепоту и мягкотелость, фактически идя на поводу у армейской верхушки».

Первый крючок заброшен. Удар по главному страху Хозяина. Но Сталину нужна конкретика, экономический базис. Я отложил чекистскую сводку и раскрыл тяжелую папку, которую вечером передал курьер от Куйбышева.

Цифры проверок говорили сами за себя. Я быстро выписал несколько вопиющих примеров в текст докладной: миллионы рублей перерасхода по строительным сметам в Киевском округе, сотни тонн списанного под видом «учений» горючего. Особенно скверно выглядело дело на Дальнем Востоке.

«Стремление армейского руководства к независимости от партийного контроля на практике оборачивается бесхозяйственностью, разбазариванием государственных средств. За грифами военной тайны скрывается строительство персональных дач и нецелевые расходы, которые Политуправление не в силах пресечь».

Оставалось добавить свой собственный козырь. Я перешел к третьему пункту — технике. Тут было полное раздолье — фактов неправильного использования техники, влекущего поломки, износ, а то и человеческие жертвы, было полно.

«Существующий институт комиссаров технологически безграмотен. Политработники, привыкшие к реалиям Гражданской войны, не понимают устройства новых танков и авиационных моторов. Это приводит к массовой порче техники и невозможности контролировать командиров в вопросах перевооружения. А ведь именно им надо вдохновлять бойцов и командиров овладевать новой техникой!».

Когда аргументов собралось достаточно, пришло время для выводов. Разумеется, я не просил Сталина рубить головы или громить армию. Скорее, предлагал прагматичный, разумный выход.

«В связи с вышеизложенным, считаю целесообразным немедленно усилить ПУ РККА. Предлагаю создать внутри Политуправления новый, жесткий механизм контроля — Специальный отдел по техническому и экономическому надзору за вооруженными силами. Этот орган должен замыкаться напрямую на ЦК. В качестве руководителя данного направления и Заместителя начальника ПУ РККА готов предложить свою кандидатуру, как человека, не связанного с военными круговой порукой, кандидата в ЦК ВКП (б), знакомого с военной и гражданской техникой».

Перечитал текст. Четыре страницы убористого почерка. Больше — нельзя. Обращение к руководству должно быть лаконичным — у Сталина, буквально разрывающегося между разными задачами, очень мало времени. Меньше — тоже нельзя. Обращение должно быть аргументированным и весомым. А так — в самый раз.

Поставив внизу размашистую подпись, я аккуратно свернул листы. Вместе со справкой Берзина и копиями смет Куйбышева вложил их в плотный правительственный пакет. Густо смазав клапан клеем, я с силой прижал его ладонью, запуская этот необратимый процесс.

Через несколько дней сухой голос Поскребышева срочно вызвал меня в Кремль.

Войдя в кабинет Сталина, я напрягся: за столом его сидел Ян Борисович Гамарник. Пронзительный взгляд, густая черная борода. Бледное лицо покрыто нездоровыми красными пятнами, губы сурово сжаты.

На столе, прямо под светом лампы, сиротливо лежал мой отправленный накануне пакет. Теперь уже вскрытый.

— Проходите, товарищ Брежнев, — негромко произнес Сталин, не останавливая своего мерного шага по кабинету. — Товарищ Гамарник только что ознакомился с вашим… литэратурным трудом. И считает вашу записку гнусным пасквилем на доблестную Красную Армию. Защищайтесь.

Гамарник резко обернулся ко мне. В его глазах читалось холодное бешенство.

— Вы штатский человек! — голос начальника Политуправления с ходу сорвался на хрип. — Вы пороха не нюхали, Брежнев! А смеете обвинять политический аппарат Красной Армии в слепоте и потакании врагам! Мои комиссары днем и ночью куют пролетарскую дисциплину, они пресекают любую контрреволюцию в зародыше! А ваша записка — это удар в спину всему партийному руководству войск!

Я подошел ближе к столу, стараясь не выйти из себя. Главное сейчас — не сорваться на крик в ответ. Сталин не терпел истерик.

— Пролетарская дисциплина — это прекрасно, Ян Борисович, — спокойно ответил я. — Но почему под носом у ваших бдительных комиссаров в Киевском военном округе деньги, выделенные Госпланом на строительство теплых казарм, ушли на возведение командирских дач? И почему миллионы рублей списываются как «непредвиденные расходы на учения»? Я могу предоставить повагонные накладные. Ваше ведомство покрывает воровство, прикрываясь военной тайной.

Гамарник задохнулся от возмущения:

— Это частные хозяйственные недочеты! Технические накладки! Армия — это живой организм, а не заводской цех!

— Именно потому, что армия — не цех, там сейчас и творится натуральный бардак, — перешел я в наступление. — Ваши политработники застряли в эпохе тачанок. Новый танк не поедет от выразительного чтения «Капитала» Маркса. Комиссары не знают устройства авиационных моторов, над ними в открытую смеются. К ним относятся так, как когда-то относились к попам: бесполезные люди, даром едящие армейский хлеб. Вы потеряли авторитет.

— Ложь! Мои люди обеспечивают абсолютную преданность комсостава! — рявкнул Гамарник, с силой оперевшись ладонями о стол. — Армия монолитна и верна!

— Кому она верна? — я сделал шаг вперед и выложил свой главный аппаратный довод. — Они верны своим командирам, а не Партии. Вы, Ян Борисович, стали для них очень удобной, комфортной ширмой. Пока вы пишете красивые отчеты в ЦК, комсостав в открытую требует отменить институт комиссаров. Им нужно единоначалие. Они готовятся превратить армию в закрытую касту, которая не подчиняется никому, кроме собственных командармов. Ваша слепота позволяет врагам спокойно взращивать бонапартизм!

Слово было произнесено.

Сталин резко остановился и медленно вынул трубку изо рта.

— Бонапартизм… — тихо повторил Иосиф Виссарионович. Он подошел к столу и легким движением сдвинул мою докладную записку на край. — Армия — это не частная вотчина, товарищ Гамарник. И не закрытый клуб по интересам. Партии нужны зрячие комиссары. Комиссары с жэлезной хваткой, которые понимают и в моторах, и в бухгалтерии, и в… настроениях командного состава.

Гамарник побледнел еще сильнее, его губы сжались в тонкую линию. Он понял, что проиграл.

— С завтрашнего дня, — голос Сталина зазвучал жестко и сухо, — товарищ Брежнев назначается вашим заместителем. В ранге армейского комиссара. Он возглавит новый отдел технического и экономического контроля ПУ РККА. И будет докладывать о результатах не только вам, но и напрямую в Центральный Комитет. Обеспечьте ему условия для работы. Вы свободны.

Мы развернулись и синхронно вышли из кабинета. Дверь за нашими спинами глухо захлопнулась.

В приемной Поскребышева Ян Гамарник остановился у вешалки. Он медленно надел фуражку, тщательно поправил ремень и только после этого поднял на меня глаза. В них стояла тяжелая, нескрываемая враждебность.