— Поэтому я скажу тебе прямо — Маранцано мне не нравится, и никогда не нравился. Не прими на свой счет, но он сицилиец до мозга костей, и считает, что неаполитанцам и прочим в Организации делать нечего. Меня он терпит, потому что я — Чикаго, а без Чикаго ему не обойтись. Но он именно, что терпит.
— Я знаю, — сказал я. — Правда и сицилийцев он любит далеко не всех.
— Ага, в особенности молодых и дерзких, — Капоне усмехнулся, ясное дело, что сейчас он говорил обо мне. — Массерия был не таким. Но он был слишком жадным, это все понимали. Он мне сильно помог в свое время, и я попытался помочь ему.
Я напрягся. Разговор о Массерии был щекотливой темой, ведь все в Организации понимали, что убрал его я.
— Но Массерия положился не на тех людей, — сказал Капоне. — Этот кретин Паппалардо. Где он сейчас?
— В Лос-Анджелесе, насколько я знаю. Купил себе домик и собирается жить тихой спокойной жизнью.
— Ну да, ну да. А Джо-босс, я так понимаю, крепко тебя обидел, иначе ты не решился бы это сделать. Он хотел твоих денег? С тех, что ты собрал на кредитах, и с тех, что выиграл на бирже?
— Да, — кивнул я. — Он хотел их отобрать.
— Тогда я понимаю. За два с половиной миллиона я бы тоже убил кого угодно. Но Массерия был проще, было понятно, что он хочет. Денег и только денег, с ним можно было работать, — он сделал паузу, после чего проговорил. — А Маранцано… Черт его знает, чего он хочет. Какого-то чинопочитания, какого-то величия. Какой-то ерунды, в общем.
— А про Цезаря он ничего не говорил? — спросил я.
Капоне посмотрел на меня с удивлением.
— Говорил, по телефону, — сказал я. — Я в первый раз решил, что это просто манера такая — говорить красиво, он же и раньше любил что-то из истории ввернуть. Но во время второго разговора мне показалось, что это не так. А что такое-то?
— Да он стал постоянно про Цезаря говорить, — сказал я. — Даже его близкие начинают думать, что он сходит с ума.
— Дела, — покивал Капоне, снова затянувшись. — Человек, который серьезно вообразил себя Цезарем — это опасный человек.
— Я согласен, — кивнул я. — Для нашего дела опасный.
— Тем более, что Цезаря в итоге убили, — сказал Капоне с усмешкой. — Свои же.
Начался бой, два средневеса. Капоне отвлекся, стал смотреть, причем так увлеченно, что даже о сигаре забыл. Я решил подождать. На этот раз бой был дольше, продержались бойцы все пять раундов, причем показали вообще весь арсенал приемов — и ударку, и борьбу. Люди кричали, свистели. Я подумал о том, что даже если это будет не официально лучший бой вечера, то стоит им дать какую-нибудь награду.
— Аль, — сказал я, когда объявили результат, — прямой вопрос. С кем ты будешь в Атлантик-сити?
Он повернул голову, посмотрел на то, как с ринга вытирают кровь. Я подумал о том, что неплохо было бы, чтобы раунды объявляли красивые девушки в открытых платьях. Это тоже привлечет внимание. Предложу эту идею Оуни, пожалуй.
— Сам по себе, — сказал он наконец. — Как всегда.
— Это не ответ, — возразил я.
— Это единственный честный ответ, который я могу тебе дать, Чарли, — сказал он. — У меня сейчас достаточно своих проблем, под меня копает налоговая служба. Мои адвокаты говорят, что дело серьезное, и еще одна война мне вообще не нужна.
— Я могу с этим помочь.
— Как? — спросил он.
— Придумать, как отмыть деньги.
Ну да, уж в чем в чем, а в этом у меня достаточно опыта из первой жизни. И идея с благотворительным фондом как раз могла бы сработать. И сразу с несколькими суповыми кухнями. У нас с Капоне хорошие отношения, и он мог бы пригодиться мне в Комиссии.
А там и лечение ему оплатить, правда я понятия не имею, как сейчас лечат сифилис, разве что в бочку не сажают. Бензилпенициллина, который убивает заразу за два-три укола, сейчас еще нет, и его долго не изобретут. А я ни хрена не знаю, кроме того, что его получили чуть ли не случайно.
— Чарли, ты хочешь, чтобы я встал на твою сторону против Маранцано, — сказал Капоне. — Я это понимаю, и я даже так и сделал бы. Но если я сделаю это открыто, у меня будет война на два фронта — и с ним, и с полицией.
— Я и не прошу тебя воевать, — сказал я. — Я прошу тебя не мешать мне. И помочь наладить связи с другими Семьями.
Капоне посмотрел на меня, потом медленно кивнул.
— Это я могу. Не мешать — это я могу. В Атлантик-сити я буду слушать. Никого поддерживать не стану, и голосовать тоже. Если дойдет до чего-то серьезного, Чикаго останется в стороне.
— Это справедливо, — кивнул я.
— Но я тебе скажу еще кое-что, — сказал Капоне. — Насчет других Семей. Я немного поспрашивал, пока готовился к поездке. Знаю и то, что ты подходил к другим боссам с предложениями. Те боссы, которых я знаю, готовы поехать в Атлантик-сити. Они не знают, что скажет Маранцано, но готовы его выслушать.
— И поддержать? — решил уточнить я.
— Готовы посмотреть, — уточнил Капоне. — Это разные вещи. Многим не понравилось то, что творилось в Нью-Йорке еще четыре месяца назад. Перестрелки, покушения, настоящая неразбериха. Если Маранцано не будет слишком сильно давить и предложит порядок и стабильность, они согласятся. У нас достаточно внешних врагов, те же ирландцы, пусть в Нью-Йорке ты с ними и договорился, и они ставят для тебя бои. Но по всей стране не так. И они хотят спокойно работать.
— А если им не понравятся порядок и стабильность, которые он предложит? — спросил я.
— Это будет уже другой разговор, — сказал Капоне. — Но сейчас никто не понимает, что творится у него в голове. Ты это узнаешь только там.
Начался третий бой. Капоне, естественно, отвлекся, и я не стал ему мешать. А я думал, стоит ли говорить ему об идее. И решил, что стоит. Но надо было подождать.
Бой закончился быстро — ударом коленом в лицо в первом же раунде. Тот самый боец, у которого это стало уже коронкой. Он продемонстрировал это еще в первом своем бою в бальном зале, где мы собрали всего пятьсот человек. Капоне по-детски захлопал в ладоши, после чего повернулся ко мне.
— Я думал, что бои договорные, если честно, — сказал он. — Но теперь понимаю, что нет. Никто по доброй воле не станет такое терпеть.
— Бои не договорные, — сказал я. — Мы за этим следим. Но есть еще одна вещь, которую я хочу тебе сказать.
— Говори, — кивнул он.
— Маранцано — далеко не последний босс всех боссов, который захочет стать Цезарем.
— Я думал, ты из таких же, и метишь на его место, — заметил он.
— Нет, — я покачал головой. — Нам нужен другой способ решать дела. Чтобы все боссы собирались и решали все вместе.
— Комиссия, — кивнул он. Не спросил — сказал.
Я посмотрел на него. А он-то откуда знает?
— Торрио рассказал, — объяснил Капоне. — Ему сказал Костелло. Он думает, что это правильная идея, и я тоже так думаю. Вопрос в том, кто будет председателем.
— Это можно обсудить.
— Можно, — кивнул он. — Но пока есть Маранцано, и надо решить вопрос с ним.
— Хорошо, — я понял, что пора сдаться. — Давай просто посмотрим бои.
— Давай, — кивнул он. — Спасибо, что пригласил, это классное зрелище, Чарли.
Капоне на мою сторону не встанет — это плохо. Но то, что он согласен не мешать мне разбираться с Маранцано, и согласен с идеей Комиссии — это уже хорошо. Так что вечер прошел не зря. Хотя я рассчитывал совсем на иное.
И черт его знает, что теперь делать. Я уже даже начинаю ждать эту конференцию.
Интермеццо 1
Рейна вошел в кабинет последним — не потому что опоздал, просто выждал немного в машине перед входом. Он хотел войти, когда все уже собрались, посмотреть на выражения их лиц. Особенно если учесть, что сегодня они все, кроме Фрэнка, встречались с Лучано, и практически тут же их позвал на встречу Маранцано.
Когда он вошел, в кабинете уже были Скализе, Профачи и Бонанно. Они не разговаривали, молча сидели и ждали его. Рейна поздоровался и занял место у стены. Самого Маранцано не было, несмотря на то, что это был его кабинет.
