— Хороший анекдотец, — усмехнулся я. — Ты еще скажи, что сапожник обозвал Мюрата трусом и подлецом.
— Чего не слышал, того не слышал. Говорю все как есть взаправду, — надулся слуга.
Я поймал себя на мысли, что мне пока трудно исполнять роль Александра. Никак не мог поймать нужной тональности в общении со слугами.
И вообще, слишком много противоречивого сплелось в этом русском царе — и перманентное желание нравиться, и лукавое византийство, и потребность в близком друге, которому хотелось излить душу. Таковыми в разные периоды стали его первый учитель, республиканец Лагарп, позже ректор дерптского университета физик-философ Паррот и, наконец, Юлиана Крюденер. Довольно странный набор, к которому следует прибавить тоскливое одиночество последних лет жизни, состояние, близкое к глубокой депрессии.
— Байков коляску уже запряг, — доложил Завитаев. — И запасная готова. Также ожидает фельдъегерь Масков. Его превосходительство генерал-лейтенант Дибич, как всегда, с вами?
— Хорошо, — согласился я.
Он подал мне походную фуражку, пояснив, что переоденусь в парадное на хуторе перед Евпаторией.
— Гоф-фурьер Бабкин с метрдотелем уже выехали вперед спозаранку, чтобы все подготовить.
Данила Григорьевич? Снова свидимся?
Я вышел из опочивальни-кабинета в обеденный зал, где вчера пировали.
Меня ждали.
У зевающего Дибича уже были готовы все бумаги, включая письмо Аракчееву. Видимо, все ночь работал.
Я присел подписать.
Пришлось изрядно помучиться. Царская роспись была изрядно витиеватой. Впрочем, я уже привык решать такие проблемы, и гусиные перья не были помехой.
Офицер из канцелярии Дибича запечатал конверты и один, для Аракчеева, вручил фельдъегерю. Он тут же убрал его в нагрудную сумку.
Мы вышли. Попрощались с Воронцовым, уезжавшим к себе на ЮБК.
У коляски, запряженной четверкой лошадей, стоял высокий и статный Байков. Из-под густой бороды сверкнула ласковая улыбка, а в глазах — лукавая хитринка. Этот богатырской силы русский мужик был себе на уме, но преданным государю до гроба. В прямом смысле слова, увы. Это он привез его тело в Петербург.
Он помог мне взобраться в немалой высоты коляску на хитро изогнутых рессорах, а потом Дибичу.
Мы расселись. Завитаев устроился на запятках. Ему предстояло ехать стоя.
Чернышев с Тарасовым заняли второй экипаж, а Маскову досталась телега, запряженная тройкой.
— Царь-батюшка, можно трогать? — обернулся ко мне Байков с высоченного кучерского насеста.
— Дорогу знаешь?
Илья сдвинул на лоб кучерской цилиндр, из-под которого по бокам выбивались загнутые кончики густых волос.
— Сами говорили, мне положено лошадей знать, а все остальное не моего ума дело. Скажу «знаю», а вы меня снова под арест.
Дибич поморщился и одернул моего персонального водилу:
— Илья, нам сейчас не до шуток.
— Понял, — кивнул Байков и, лихо засвистев, погнал четверку лошадей на север.
Наш ждала Евпатория, а меня, как надеялся, — свидание с Исааком Шайтаном.
Степной ветер в лицо, пыль из-под копыт.
За нашей коляской стелился густой столб желто-красной пыли, не спеша оседать.
Бедные Чернышев с Тарасовым, все им досталось. Представляю, какие у них будут лица по приезду.
Мы с Дибичем тихо обсуждали будущую операцию по обезвреживанию тайных обществ.
— Если в Петербурге дело дойдет до открытого вооруженного противостояния, опирайся на Бенкендорфа и Алексея Орлова, они не подведут, — посоветовал я, припомнив, как события 14-го декабря на Сенатской площади способствовали взлету этих двух главных соратников Николая Первого.
Где-то через минут сорок гнавший на полных рысях Бабкин начал притормаживать, уверенно натягивая вожжи сильными руками. Перед нами была река с большим мостом, к которому дорога поворачивала под крутым углом, спускаясь с высокого берега.
Илья мастерски справился. Коляска взлетела на противоположный берег и остановилась. Кучер ждал, пока нас нагонят запасная коляска и курьерская тройка.
Чернышев и Тарасов натерпелись страху, но и их благополучно перевезли. Запасной экипаж шагом поднимался к нам.
А вот Маскову не повезло.
Мне было видно все в подробностях. Как его телега наскочила на твердую глиняную кочку. Как ее подбросило. Как высоко взмыл в воздух фельдъегерь. И как он полетел вниз и ударился головой об дорогу.
У нас вырвался крик.
Чернышев с Тарасовым обернулись. Выскочили из коляски и побежали обратно.
— Едем? — равнодушно спросил Байков. Он к подобным несчастьям выработал иммунитет. Насмотрелся за долгие годы, проведенные «за рулем».
— Давайте дождемся известий о несчастном курьере, — приказал я.
Вскоре наши спутники вернулись.
— Я ничего не мог поделать, — развел руками доктор. — Мертв. Трещина в основании черепа. Нашел его на месте уже без дыхания, и всякое врачебное пособие оказалось тщетным.
Боже, кто-нибудь считал, сколько погибло фельдъегерей за все время существования их корпуса?
Чернышев молча протянул письмо из курьерской сумки. Дибич забрал и пообещал, что отправит его из Николаева вместе с адмиральской почтой.
Это происшествие выбило всех из колеи. В нем увидели дурное предзнаменование.
Знали бы мы, что ждет нас дальше. Беда, как известно, не приходит одна.
За пятнадцать верст до Евпатории заехали на хутор к местному помещику. Наш ждали гигиенические процедуры и фриштык, приготовленный моим метрдотелем Миллером.
Ботвинья, пирожки с ноготок, желированный террин с кусочками дичи и трюфелей, пирамида фруктов. Все легкое, все в точном соответствии с меню, установленным Тарасовым. Эх, не зря известный обжора-баснописец, отобедав как-то у Александра, утверждал: «Плохо царей наших кормят — надувательство кругом».
Распоряжался старый знакомец Данила Григорьевич.
Бабкин прослужил у Александра даже больше Байкова, попав в штат слуг еще при «бабушке». Не такой старый, каким его запомнил, но и не вьюнош горячий. Суровые складки вокруг рта, взгляд суровый, одет с иголочки — истинный сын ушедшей эпохи, когда слуг школили так, что мало не покажется. Костюм с иголочки, хоть мы в походе, шею стягивал белоснежный платок. Слуга «бабьего века» — этим многое сказано.
У него все было под контролем, все отлажено. Меня ждал парадный мундир, двууголка, ботфорты и шпага с златоустовским клеймом.
Он же принес новую печальную весть.
— Фельдъегерь нас нагнал. От Аракчеева.
Наш символ реакции, человек, пробудивший, можно сказать, запрос на общественные перемены, временно выпал из игры. В его имении в Грузиново случилось несчастье. Любовницу всесильного фаворита, Анастасию Минкину, зарезал кухонный работник. Аракчеев пребывал в глубочайшем горе и сообщал, что временно отошел от дел.
Я вспомнил эту премерзкую историю. Плакать там следовало не по Аракчееву с возлюбленной, а по несчастным крепостным, которых довела до ручки жестокосердная Настя при полном попустительстве любовника.
Минкина, девица красивая и поворотливая, выбившаяся в люди простая крестьянка, не только сумела увести мужа-генерала у законной жены, но и оказалась настоящей садисткой. Она мучала крестьян и дворню, вызвав настоящую злобу у привыкших к нелегкой жизни крепостных.
Кровавую точку в ее судьбе поставил очередной зверский поступок. Ревнуя к красоте дворовой девки, она жутко обезобразила ей лицо горячими щипцами для завивки. Несчастная бросилась на кухню, ища спасения у работавшего там брата. Тот кинулся на Минкину и отправил ее на тот свете несколькими ударами поварского ножа.
На имение обрушились массовые репрессии. Часть дворни насмерть запороли, часть сослали на каторгу. Усердствовали новгородский губернатор Жеребцов и неофициально помогавший ему Петр Клейнмихель (да-да, тот самый, «усердный»).
