"Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - "Аргус"

Надя взяла меня за руку, заглянула мне в глаза, улыбнулась. Вот так же улыбалась Катя Татаринова на Ромкином рисунке: открыто, по-доброму. Сквозь соседские запахи явственно проступил аромат ландышей.

Надежда погладила меня по плечу и попросила:

— Идём домой, Саша. Сейчас. Пожалуйста.

В квартиру деда Жени мы зашли лишь на минуту — я убедился, что у Ромки всё хорошо. Мой младший брат по-прежнему сидел за письменным столом и читал роман Беляева. Я отметил свой интерес: погладил Ромку по голове. Затем снова вернулся на лестничную площадку и позвонил в двадцать седьмую квартиру. Надя подобно тени замерла у меня за спиной.

Вера приоткрыла дверь. Увидела меня — тревога в её взгляде сменилась сперва на удивление, а затем на любопытство. Она открыла дверь шире, бросила настороженный взгляд мимо меня — через лестничную площадку. Словно убедилась в том, что работники мясокомбината за нами сейчас не подглядывали. Подняла взгляд на моё лицо, улыбнулась.

— Мы войдём? — спросил я.

Вера кивнула, посторонилась.

Я шагнул в тесную прихожую, вдохнул запах свежезаваренного чая. Заметил высунувшуюся из комнаты любопытную детскую мордашку. Подмигнул пятилетней соседке — ты улыбнулась, продемонстрировала мне дыру на месте верхнего резца. Надя вошла в квартиру соседей следом за мной. Вера Полушкина поспешно прикрыла дверь, словно опасалась сквозняка.

— Ходили к ним? — сказала Вера, указала рукой в сторону лестничной площадки.

— Да, — ответил я. — Побеседовали.

— Чаю хотите? — спросила Вера.

— Чаю хотите? — продублировала её вопрос пятилетняя Юля. — С печеньем!

Я покачал головой.

Посмотрел Вере в глаза, указал большим пальцем себе за спину и сообщил:

— Там Ромка.

Вера кивнула.

— Мы вот зачем пришли… — произнёс я.

Сообщил Полушкиным о своём намерении посетить завтра дебютное выступление «моих друзей» в ресторане «Ленинград». Вера среагировала на упоминание ресторана печальным вздохом. Но тут же понимающе тряхнула головой.

— Ромочка… — сказала она.

— Да.

Я попросил соседку, чтобы она проконтролировала завтра моего младшего брата. Ромка давно уже был самостоятельным парнем, в чужом присмотре не нуждался. Вот только в свете сегодняшней ссоры с соседями…

— Конечно, Саша, — сказала Полушкина. — Я загляну к нему завтра. Мы с Юлей заглянем.

Она взглянула на свою дочь.

Вера тут же повернулась ко мне и добавила:

— Не сомневайся, Саша. Это Анатолий спички в замок сунул. Как и нам — тогда.

Сегодня мы сели ужинать в девятнадцать часов — в знак солидарности с пропустившим обед Ромкой. Милиция к нам до ужина так и не нагрянула. Хотя соседи и твердили, что не воруют мясо, а лишь берут то, что и так «ничейное». Я рассуждал над этим их утверждением до ужина. Отметил, что раньше я был солидарен с их мнением. И даже сам… тащил с работы «ничейные» реактивы и посуду — в хозяйстве они очень даже пригождались. Вот только при «капитализме» моё мнение изменилось. Потому что сработала социальная реклама? Или по причине того, что ничего ничейного в стране не осталось?

Будет ли это «ничейное» году эдак в двухтысячном теперь — если сработает проект «Будущее»? Этот вопрос я озвучил за ужином для Нади. Надя пожала плечами и заявила: «ничейного» нет и сейчас — иначе бы за расхищение социалистической собственности людей не судили. Поинтересовалась, не изжили ли в будущем воровство на предприятиях. Я ответил… что воровали и в будущем. Вот только это воровство потеряло одобрение общества. Понятие «государственное — это и моё» утратило в народе своё значение. Поэтому исчезло и мнение, что «я просто беру то, и так принадлежит мне по праву».

Почти до полуночи за стеной, в двадцать пятой квартире, орал телевизор — словно в отместку за мой сегодняшний визит. Я прослушал вечернюю программу новостей, затем насладился концертом советской эстрады (давно я не слышал столько песен о партии и комсомоле). Никакого раздражения по этому поводу я не испытал (постоянное сопение, кряхтение и храп французского бульдога на закате прошлой жизни отучили меня от тишины). Не искал я абсолютной тишины и теперь. Шум соседского телевизора стал лишь фоном для моих размышлений: сегодня меня потянуло на философию — после разрядки накопившейся агрессии.

Придавался размышлениям я лишь до того, как рядом со мной на диван легла Надя. Раскладушку она проигнорировала и сегодня — положила на диван вторую подушку. Шум телевизора за стеной пришёлся кстати: он заглушил те шумы, которые раздавались этой ночью в нашей комнате. Я не побоялся, что мы разбудим Ромку: мой брат обычно спал крепко (Надя убедилась, что он уснул ещё до того, как забралась ко мне под одеяло). Но вчера Надежду смущало, что о наших ночных развлечениях прознают соседи. Сегодня соседи лишили себя удовольствия «прознать» — по собственной инициативе (или по собственной глупости).

Исполнение супружеского долга не помешало нам с женой побеседовать о будущем. Ночью Надя прижалась щекой к моему плечу и слушала мои рассказы о достижениях науки и техники, к которым я приобщился в своём сне (так мы теперь называли мою прошлую жизнь). Я рассматривал мелькавшие на потолке тени (их там оставляла заглядывавшая в комнату луна), рассказывал Наде о преимуществах персональных компьютеров и мобильной связи, об интернете и искусственном интеллекте. Признался, что после две тысячи двадцатого года почти не включал телевизор — черпал информацию из новостных каналов в социальных сетях.

Временами я замолкал, погружался в воспоминания. Надя напоминала, что не спит — тормошила меня вопросами. Не расспрашивала меня о личной жизни (той, что была «во сне») — эту тему мы сегодня обходили стороной. Её заинтересовали произошедшие в стране перемены: не политические, а урбанистические — Надя расспрашивала меня о Москве будущего. Я ей честно признался, что по-прежнему чувствую себя жителем культурной столицы, сторонником «поребриков», «шавермы» и «парадных». Хотя и московской жизнью (развитием Москвы) в будущем тоже интересовался — не без толики «культурной» зависти.

Первым делом я рассказал Наде о судьбе гостиницы «Россия» (это «изменение» мне пришло на ум первым, как настоящему питерцу). Сообщил о пожаре семьдесят седьмого года, о демонтаже гостиницы, который завершился в две тысячи десятом. Сообщил о строительстве памятника Юрию Гагарину на одноимённой площади в Москве. О подготовке к московской Олимпиаде: строительстве спортивных объектов и гостинцы «Космос» на проспекте Мира. Сообщил о восстановлении Храма Христа Спасителя. Описал башни «Москва-Сити». Но главное: обрисовал масштабы развития к две тысячи двадцать шестому году московского метро.

— Ух-ты, — выдохнула Надя. — А в Ленинграде что построили?

— Ну… — произнёс я. — Стадион появился. «Газпром-арена».

— Красивый?

— Нормальный.

Я зевнул.

— Саша, а какие хорошие фильмы появятся в будущем?

— Советские или российские?

— Любые.

— Советские, — сказал я.

На пару секунд задумался и сказал:

— В следующем году покажут «А зори здесь тихие». И «Бумбараш»…

О советских фильмах семидесятых и восьмидесятых годов я рассказывал Наде с особым удовольствием. На закате прошлой жизни я заново просмотрел многие советские хиты. Потому что современный кинематограф меня «подбешивал». Снятые впопыхах российские кинокартины, где актёры зачитывали диалоги наспех и едва ли не по бумажке, вызывали у меня (у пенсионера) недоумение и раздражение. Особенно меня злили переснятые на «современный» лад советские кинокартины — они либо пробуждали у меня брезгливость, либо доводили своей беспросветной глупостью до предынфарктного состояния.

Я вспомнил один из таких «шедевров» — покачал головой. Замолчал и уставился на потолок, где скудный лунный свет из окна подсвечивал похожие на трещины разводы. Попытался сообразить, какие фильмы из будущего мне действительно понравились — те, снятые в новом тысячелетии. Пару неплохих кинокартин всё же вспомнил. Относительно неплохих — в сравнении с прочими. Но ничего сравнимого с фильмами Гайдая или Рязанова мне на ум не пришло. Я был слишком стар для восприятия нового? Или всё лучшее тогда прошло мимо меня стороной: я пропустил это лучшее, отвлёкшись на жизненные неурядицы?