– Слушай меня внимательно и запомни накрепко. Нынче ночью может опять засипеть, ночь такому горлу не подруга. Тогда в чугун кипятку, дитя над паром, и сидеть с ним. Что угодно делать, петь ему, сказки рассказывать, лишь бы не плакал. А вот ежели увидишь у него в горле плёнки серые, будто паутина грязная, или сглотнуть не сможет вовсе, тогда хватай в охапку и бегом сюда, хоть ночью, хоть в метель. Стучи, пока не отворят. А теперь повтори всё, что я сказал.
Всегда прошу и коллег, и пациентов повторить. А то некоторые порой кивают, а на деле ничего не понимают.
Она повторила, сбиваясь, три раза кряду, и на третий раз вышло чисто.
Когда я выходил из малой палаты, по коридору шёл Мейер. Карл Фёдорович заглянул в отворённую дверь, оглядел лохань посреди палаты, мокрое окно, спящего у бабы на коленях мальчонку. Постоял. Хмыкнул и пошёл себе дальше. Наверняка позже начнёт меня расспрашивать, что тут творилось. Да я и сам ему расскажу.
А пока следую его совету. Ломаю! И двигаю местную науку вперёд!
* * *
Домой я вернулся в сумерках и ещё от угла увидел у крыльца Бутурлиных дорожную коляску, забрызганную грязью по самые окна.
В передней пахло дорогой и мокрым сукном. Отец стоял у лестницы, ещё в дорожном платье, и стягивал перчатки. Я не видел его почти две недели, и за это время он, по своему обыкновению, не изменился ни на волос.
– Батюшка, с возвращением.
– Михайло, – он оглядел меня с головы до сапог, коротко, по‑хозяйски. – Поздно ходишь.
– Больница держит.
– Знаю, что больница.
Гриша унёс его шинель, и мы остались в передней вдвоём, при одной свече.
– Как ваши дела разрешились? – спросил я.
– Складно, – он разгладил перчатки на перилах, одну поверх другой. – Бумаги мои в сенате прошли, дело кончено. Скорее кончено, чем я рассчитывал. Стало быть, съездил не зря.
Больше про сенат он ничего не сказал. Я и не спрашивал. Голос его был ровный, значит, доволен. Рабочий вопрос решён.
– Виделся я на неделе с Сабуровым, как и обещал тебе, – продолжил отец, и пальцы его простучали по перилам своё коронное «раз‑два‑три». – Говорили о тебе.
Он замолчал, чтобы посмотреть на мою реакцию. Я ничего не ответил и не показал волнения. Которого я, к слову, и не испытывал. Однако отец рассчитывал его во мне найти.
– Спорно о тебе говорит Сабуров. Не хвалит и не бранит. Дельный, сказал, лекарь, да покою от него никакого, – отец помолчал. – Я в его словах хвалы не расслышал. Но и худого не расслышал. За тобою такого прежде не водилось.
– Стараюсь, батюшка.
– Погоди стараться, – он взял свечу с поставца, и я решил было, что разговор кончен и он пойдёт к себе, отдыхать с дороги. Но он не пошёл. – Есть у меня к тебе ещё разговор, Михайло. Новость у меня одна появилась. Пока был в отъезде.
Свеча стояла теперь между нами, и лица его против огня я прочесть не мог. Только пальцы видел ясно. Теперь они стучать перестали, легли неподвижно.
– О брате твоём, – сказал отец. – О старшем.
Глава 8
Вот уж чего не ожидал, так это разговора о брате. По какой‑то причине отец старался не упоминать ни братьев моих, ни сестру. А тут вдруг заговорил.
И я ждал беды. По неподвижным пальцам, по тому, как он выбирал слова, я успел мысленно насчитать с десяток несчастий. Создавалось впечатление, будто с братом моим что‑то стряслось. Отец выдержал паузу ровно в два моих вдоха и добил меня новостью, которую я мысленно и не предполагал. Поскольку бедой она мне не казалась.
– Андрей в Петербург переводится, – объяснил он. – С повышением чина. К разгару зимы будет здесь, с женою и всем домом.
Андрей. Старший из братьев, тот, что по статской части. Из обрывочных воспоминаний предшественника я знал о нём немного. Служит исправно, отцу опора. Всё прочее память держала при себе, и до нынешнего вечера меня это устраивало.
– Вот как? – сказал я. – Стало быть, поздравить его можно.
– Можно, – отец поставил свечу обратно на поставец. – Я об этом переводе с августа хлопотал, Михайло. За тем, почитай, и ехал. В сенате по моему же департаменту всё и устроилось. Оба дела разом решил. Тут семье его лучше будет. Работу ему предлагают более престижную. Определили его в Канцелярию Министерства юстиции.
Вот теперь мне ясно, почему отец провёл целый месяц в Петербурге. Приехал он не ко мне, отец объявил мне ещё в первый вечер. Отлучки, визиты, обеды у людей, имён которых он не называл, разговор с Сабуровым. Я‑то полагал, что он попутно проверяет меня. А он строил дорогу старшему сыну и попутно проверял младшего.
– Дом я ему приглядел на Сергиевской, – продолжил отец. – Осмотрел, сторговал, задаток дан.
Сергиевская… В начале века эту улицу можно назвать одной из самых аристократических, тихих и престижных улиц Санкт‑Петербурга. С ней рядом и Летний сад, и Нева, и Таврический дворец.
Кроме того, от Бутурлиных четверть часа ходу.
И от Мариинской столько же. Я представил себе эту географию. Человек, который знал предшественника с колыбели, будет жить в четверти часа от моей больницы и от всей моей новой жизни. С одной стороны, пообщаться с братом было бы интересно, но с другой…
От этого могут возникнуть новые проблемы. Чем больше членов семьи наблюдаем за моими переменами, тем выше вероятность, что они что‑нибудь да заподозрят.
Хотя… А что они могут подумать? Отец пока что спокойно относится к моим переменам. Стало быть, записывать приезд Андрея Салтыкова в проблемы пока что не стоит.
– Радостно слышать, батюшка, – сказал я ровно. – Семья ближе, оно и лучше.
Отец поглядел на меня долгим взглядом.
– Лучше, – согласился он. – Оттого я с тобою нынче и говорю, а не письмом извещаю, – и тут вдруг он понизил голос. – Что промеж вас с Андреем вышло, я ворошить не стану. Дело ваше, и быльём оно поросло. Но заруби себе, Михайло: при людях вы братья. В его доме и в доме Бутурлиных – чтоб о старом ни полслова, ни кривой усмешки за столом. Начнёшь прежнее, я тебе не заступник. Тогда сам первый от тебя отвернусь, и никто тебе уже не поможет.
Как чувствовал, что проблемы всё‑таки намечаются…
Я держал лицо, но при этом старательно анализировал всё сказанное отцом.
И что же промеж нас вышло? Готов поклясться, что об этом происшествии знают все Салтыковы, кроме меня. Паршиво, и ведь память молчит наглухо. Ни лица, ни обрывка ссоры.
– Я старого не начну, – сразу же решил выкрутиться я. И это было чистейшей правдой. Трудно начать то, чего не знаешь!
– Хочется в это верить, – отец взял свечу. – Поглядим, как оно у тебя со словом сходится. Прежде не сходилось.
Он пошёл к лестнице. На третьей ступени он остановился, не оборачиваясь.
– Матушка твоя этому переводу рада, – сказал он в темноту перед собой. – Пусть радуется и дальше. Надеюсь, ты понял меня.
– Понял, батюшка, – спокойно ответил я.
Он ушёл наверх, а я остался в передней при одном лампадном огоньке из угла. Постоял, послушал, как наверху стукнула дверь. Потом сел на нижнюю ступень, по‑мальчишески, как не сидят дворяне и лекари. Пока никто не видит.
И стал думать, как быть с этой ситуацией.
Задача передо мной стояла редкой красоты. Мне полагалось избежать ссоры с человеком, с которым я уже поссорился, но причины ругани не ведаю. Любой врач начинает с анамнеза, только собирать этот анамнез мне было не у кого.
Спросить отца нельзя, сын обязан помнить сам.
Гришку спрашивать пустое, он Бутурлинский, московских дел Салтыковых не видал.
Письма отца я перечитал ещё в августе, там об Андрее два слова, служит да кланяется. Остаётся память предшественника, но полагаться на неё не стоит. Вряд ли всплывёт что‑то новое. Остальное придётся узнавать уже при встрече с братом.
А там кто знает? Увижу Андрея, и, может, толкнётся что‑нибудь из чужого детства.
