"Фантастика 2026-165". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - "Аргус"

Надя приподняла брови.

— Саша, причём тут рельсы?

Я махнул рукой.

— Так, к слову пришлось.

Вошёл в сарай, снял со стены мотошлем и протянул его перешагнувшей вслед за мной порог Наде.

— Шапку надень, — сказал я. — Раз уж ты такая правильная.

Сегодняшнюю прогулку я посветил экскурсии по городу. Устроил её больше для себя, а не для Нади. Тогда, в две тысячи двадцать шестом году я часто вспоминал своё детство и Красношахтинский, с которыми у меня было связано много приятных воспоминаний. Понимал, что ни то ни другое уже никогда не увижу. Как не поговорю больше с родителями и с Ромкой. Даже если поеду в город детства снова — за более чем пять десятков лет он изменился до неузнаваемости. Вряд ли бы меня те перемены порадовали: я бы искал не изменения к лучшему, а детали из детства, которые город отбросил за ненадобностью в погоне за красотой и прогрессом.

Сегодняшний Красношахтинский был тем самым, из детства. Я уделил ему внимание в порядке очерёдности. С родителями встретился, Ромку обнял… и дальше по списку. Сегодня я добрался до прогулки городу. И до Кивачки — снова. О мотоцикле из своей юности я тоже вспоминал, когда катался по Питеру в автомобиле. Мне тогда казалось: совсем иные ощущения при езде в салоне авто, будто бы… стариковские. В молодости мечтал пересесть за руль «нормальной» машины — потом скучал по «мотоциклетной» романтике. Кивачка тоже по мне соскучилась. Это я понял по её голосу: мотор утробно заурчал, словно домашний питомец при виде любимого хозяина.

Надя послушно надела шлем, уселась позади меня, обхватила руками мою талию. Кивачка рванула с места, промчалась мимо сарая, выкатилась к дороге. Я снова ощутил, что вернулся в прошлое: редкие машины на проезжей части, дребезжащие троллейбусы и автобусы. Я легко встроился в эту жиденькую вереницу из транспорта. Почувствовал на себе завистливые взгляды пешеходов и пассажиров троллейбуса, вдохнул пропитанный запахами выхлопных газов воздух. Вспомнил ещё один признак своей юности: глазеть по сторонам не пришлось, потому что то и дело объезжал попадавшиеся мне на пути ямы — и это до того, как я свернул в промышленный район.

Мимо десятой школы мы проехали бодро. Я и Надя сейчас бывали там каждое утро. В этот раз я около школы почти не оглядывался по сторонам. Прокатились по площади рядом Дворцом пионеров, где меня (а теперь Ромку) учили играть на гитаре. Добрались до Красношахтинского химзавода, на котором долго работал дед Женя — там мы катились со скоростью велосипедиста: качество дорожного покрытия рядом с заводом было отвратительным. Зато я снова увидел рядом с заводом суету: работа на заводе кипела. Химзавод в Красношахтинском закрылся в девяностых. В двухтысячных его запустили снова, но заработал он в меньших масштабах.

Я решил, что в сторону реки не поеду: сегодня (как и всегда) у нас по плану «ужин в девятнадцать часов». Поэтому я позаботился о «вечерней романтике» для Нади: свернул в парк «Энергетиков». Мы там были неделю назад. Но за минувшие дни парк заметно преобразился. Листва деревьев сменила пропорции в количестве зелёных и жёлтых оттенков. Аллеи покрылись ярким ковром из опавшей листвы — тот шуршал под колёсами Кивачки, будто провожал нас неразборчивым шёпотом. Надя плотнее прижалась к моей спине — словно не держалась за мою талию, а обнимала меня. Я усмехнулся: отметил, что цель моей поездки по парку достигнута.

Стекло на фаре мотоцикла блеснуло — будто Кивачка подмигнула: попрощалась со мной перед тем, как я набросил на неё покрывало. Я повесил мотошлем на вбитый в стену сарая давно покрывшийся ржавчиной гвоздь. Вытер ладони о тряпку, которую тут же примостил на стену около шлема. На полу сарая вытянулась тень: Надя остановилась на улице у дверного проёма. Надя запрокинула голову, точно подставила лицо лучам спустившего к крышам домов солнца. Я окинул прощальным взглядом прикрытый плотной тканью мотоцикл, взглянул на часы: убедился, что наша прогулка не помешала Ромкиным планам — до ужина осталось ещё четверть часа.

Я вышел на улицу и первым делом отметил: Надя не повернулась в мою сторону. Словно действительно ловила на кожу прощальный солнечный свет. Вот только смотрела она не поверх крыш — разглядывала трёх мужчин, остановившихся рядом с тропкой, ведущей через двор дома деда Жени. Я тоже на них взглянул — в мыслях промелькнула ассоциация с героями фильмов Леонида Гайдая: Трусом, Балбесом и Бывалым. Я сразу определил, кто из заградившей нам путь троицы Бывалый — по выпиравшему из-под тельняшки большому животу. А вот кто из оставшейся парочки Трус или Балбес… Моему соседу Толику подходили оба эти прозвища.

Мужчины выстроились в свинью. Наряженный в синие трико и серо-белую майку Анатолий стал на острие строя. Он пристально посмотрел на меня, крепко сжал в руке деревянную скалку для раскатки теста. Я не сразу поверил своим глазам: не бейсбольная бита, не монтировка — обычная скалка. Я не сдержал ухмылку. Закрыл сарай, повесил на дверь замок. Снова взглянул на мужчин. Убедился, что скалка мне не померещилась. Как и деревянные рейки, которые были в руках спутников Анатолия — должно быть, Бывалый и Балбес (или Трус?) оторвали их от тех сложенных стопками ящиков, со стороны которых ещё доносилось бренчание гитары.

Я отметил: Надя не потянулась к сумочке. Сунул в карман ключи. Прошёл мимо Нади, остановился в трёх шагах от Анатолия — тот заметно напрягся, вскинул руку со скалкой, словно нацелил в меня деревянным мечом.

— Оп-па, сосед! — сказал Анатолий.

Он пьяно ухмыльнулся (кончик его носа с красным кончиком кивнул в сторону, точно крохотный хобот). Его спутники шагнули в стороны, словно решили атаковать меня с флангов.

— Привет, сосед, — сказал я. — Пельмени лепить будешь?

Сблизился с Толиком на полшага — посмотрел на него сверху вниз. Краем глаза заметил, как подошла Надя — она остановилась справа, чуть сзади, будто намеренно держалась в моей тени.

Сквозь листву тополя лазером стрельнул солнечный луч — он отразился от трёх мужских лысин (причёски у преградившей нам путь троицы были схожие, точно мужчины посещали одного стилиста).

Толик громко хохотнул. Тут же нервно лизнул губы.

— Ага, буду! — сказал он. — Пельмени.

На щеках Толика сверкнули волоски щетины — словно спрыснутые серебрянкой. Улыбнулись стоявшие по обе стороны от Анатолия мужчины (не слишком уверенно, потому что посмотрели на меня снизу вверх).

— Пельмени — это хорошо, — сказал я.

— Ага…

Скалка взлетела вверх — будто теннисная ракетка перед подачей.

Анатолий оскалился.

Бывалый пугливо отшатнулся.

Я заметил, как дёрнулась справа от меня Надя — опередил её: шагнул вперёд. Вдохнул свежий спиртной запах, чуть оттенённый ароматом осенних листьев. Хлопнул соседа ладонью по темени.

Шлепок получился звонкий — по влажной лысине.

Ноги у Толика подогнулись, и он резко ухнул вниз, словно вколоченный в землю. Уселся на пятую точку, беззвучно. Скалка приземлилась на землю рядом с ним — с глухим стуком. Подкатилась к моим ногам.

Я вскинул руки на уровень груди.

Бывалый и Трус (или Балбес?) взглянули на мои кулаки — кулаки посмотрели на них.

— Какие-то проблемы, товарищи? — спросил я.

— Эээ…

Трус (или Балбес?) выронил рейку от ящика и спрятал руки за спину, на шаг попятился.

Бывалый сглотнул, поднял на меня глаза.

— Товарищ… вам дощечка не нужна? — спросил он.

Показал мне рейку — осторожно, не как оружие.

Он добавил:

— Хорошая дощечка. Отремонтировать, может, что нужно? Сгодится.

Бывалый нервно улыбнулся.

— Хорошая дощечка, — согласился я. — в травку положи. Вот туда.

Покачнул кулаком.

Бывалый выронил рейку, словно та обожгла ему руки.

Толик потряс головой — он моргнул и сфокусировал взгляд на моих коленях.

Я подтолкнул в его сторону скалку: носком ботинка.

Сказал:

— Инструмент не потеряй. А то ещё и от жены леща получишь.