Девятиэтажка. Трилогия (СИ) - Ветров Клим

– Остальные живы?

– Живы были… когда я уходил. Раненых добивать не стали. Связали.

– Далеко?

– Сразу за холмами. Там балка широкая, лагерем встали.

Сергей выпрямился. В висках застучало. Бросать своих в беде нельзя – это он усвоил давно, ещё там, в прошлой жизни. И потом, неплохо бы самим языка взять. Степняки давно по округе ошиваются, может, замышляют чего.

Медлить он не стал и через десять минут небольшой отряд уже выезжал из ворот. Сергей впереди, на Лене, которая, почуяв скачку, всхрапывала и рыла копытом землю. За ним – пятеро витязей с карабинами за спиной. Следом десяток Бабкиных дружинников, плюс Темир, скаливший зубы в предвкушении драки.

Когда Темир попросил принять его в отряд, Сергей сперва не знал, как реагировать. Точнее, не знал, как отреагирует Мстислав. Воином Темир был хорошим, спору нет. Но ещё больше он ценился как переводчик – знал печенежский, хазарский, славянский, мог объясниться с кем угодно. Однако князь не отказал. Согласился, кивнув коротко: «Пусть остаётся». Вот Темир и остался. И сейчас, скача рядом с Сергеем к холмам, он выглядел так, будто всю жизнь только этим и занимался – ходил в рейды с девятиэтажниками.

Ехали не очень долго. Сначала шли рысью, минут через двадцать перешли на шаг – лошади устали, да и незачем было загонять их перед возможной стычкой. Так, шагом, и въехали на холм.

Внизу, в широкой балке, горели костры. Сергей поднял руку, и отряд замер. Он достал бинокль, поднёс к глазам.

Как и говорил раненый разведчик, степняков было около полусотни. Они сидели и лежали возле костров. Кони паслись поодаль. Чуть в стороне, у дальнего края балки, Сергей разглядел сбившихся в кучу пленных – четверых, без доспехов, со связанными руками.

Заметив приближающийся отряд, степняки напряглись. Несколько человек вскочили, схватились за оружие, закричали, указывая на холм. Но, сообразив, что русов мало – полтора десятка против полусотни, – расслабились. Кто‑то даже рассмеялся. От лагеря отделился один всадник и рысью направился к холму. Без оружия, с поднятой рукой – явно для переговоров.

Отряд Сергея встал, поджидая его. Темир тронул коня и поравнялся с Сергеем.

– Хочешь, я поговорю? – спросил он негромко.

– Поговори, – кивнул Сергей. – Скажи: пусть вернут наших. Тогда разойдёмся миром. Нет – пеняйте на себя.

Темир кивнул, поправил саблю на поясе и выехал навстречу неспешно приближающемуся переговорщику.

Они встретились примерно на полпути между холмом и балкой. Сергей положил карабин поперёк седла, стволом в сторону врага, и чуть отстал от Темира – так, чтобы видеть и переговорщика, и лагерь за его спиной. Играть в героев он не планировал. Шесть стволов – пять карабинов у витязей плюс его собственный – против полусотни дикарей. Расклад приятный, если не подпускать близко. Он уже прикидывал, кого снимет первым. Вон тот, в богатом доспехе с медными бляхами. Или тот, что сидит у костра и настолько охренел, что даже не поднялся. Главное стрелять так, чтобы не попортить доспех. Лучше в голову.

Темир остановил коня, поднял руку. Переговорщик – немолодой уже степняк с редкой бородой и шрамом через висок – тоже осадил свою коротенькую лошадку. Темир заговорил – гортанно, резко, проглатывая окончания. Степняк выслушал, склонив голову набок, потом ответил. Диалог длинным не был. Степняк вдруг засмеялся – зычно, запрокинув голову, – и, развернув лошадь, неспешно поехал обратно к своим.

Темир вернулся к Сергею.

– Я сказал: «Отдайте пленных, и мы уйдём». А он: «Сдавайтесь сами, тогда, может, сохраним вам жизнь». Я ответил, что выбора у них нет. Он рассмеялся.

– Понятно, – кивнул Сергей и спешился.

Витязи тоже сошли с коней. Лошадей забрали дружинники и отвели подальше, за холм. Их хоть и пытались приучить к грохоту выстрелов, получалось пока слабо, те пугались, вставали на дыбы, могли понести. Исключение – Лена. Эта лошадь была особенной. Злой, нервной, упрямой, как осёл, но реально умной. Сергею иногда казалось, что она понимает его речь. Но даже так, будучи уверенным, что Лена не взбрыкнёт, не понесёт от грохота, стрелять он предпочитал стоя на земле.

Степняки зашевелились. Возвращающийся переговорщик крикнул им что‑то, и те, кто ещё сидел у костров, начали подниматься, неторопливо, без суеты. Они не боялись. Полтора десятка против полусотни – какой тут страх.

Сергей поднял карабин, приложил приклад к плечу. Поправил мешочек для сбора стреляных гильз, прикреплённый к так, чтобы не мешал, но гильзы падали прямо в него.

– Пока не стрелять, – негромко сказал он. – Ждём. Может, образумятся.

Но по тому, как степняки вскакивали на коней и выстраивались в неровную цепь, было ясно: не образумятся.

Хотя разбег они всё же начали как‑то неуверенно. Видимо, смутились манёвром – чужаки зачем‑то спешились, лошадей отвели. Трое сразу взяли с места в галоп, нацеливаясь на соседний холм, чтобы убедиться: нет ли у русов подмоги. Доскакали, покрутились на гребне, заорали что‑то – и остальные, услышав их, пришпорили лошадей.

Сергей обернулся. Бабкинцы, обнажив мечи, выстроились позади, готовые прикрыть «пешеходов», если до них дойдёт.

– Делим толпу на равные части и отстреливаем только своих, чтобы не дублить, – сказал Сергей и, спустя секунду, добавил: – Огонь.

Первый выстрел. Тот, кого он заприметил, – в богатом доспехе с медными бляхами, – дёрнулся и стал заваливаться назад. Пуля вошла точно в лоб, над левой бровью. Кровь брызнула на круп лошади, и всадник слетел с седла, закувыркался в траве. Сразу следующий – Вадим снял того, что скакал справа. Потом только сухие, резкие хлопки. Каждая пуля находила цель. Гильзы, звякая, падали в мешочек.

Единственные допущенные промахи, по тем кого Сергей специально подранил, и подстрелил под ними лошадей. Это были будущие языки.

Сами же степняки, то, что творится что‑то неладное, поняли не сразу. Они скакали, размахивая саблями, и видели, как их товарищи падают один за другим – без видимой причины, без стрел, без сближения. Просто грохот – и человек в седле обмякает. Когда сообразили, осталось их всего с десяток. Лошади, потерявшие всадников, метались по балке, сталкивались, ржали.

– Не стрелять! – рявкнул Сергей.

Витязи опустили карабины. Сергей смотрел на уцелевших – те, нахлёстывая коней, уносились прочь, не разбирая дороги. Он мог добить всех. Мог, но не стал. Пусть те, кто выжил, расскажут своим сородичам в подробностях, что здесь случилось. Расскажут про свой страх. Это заразно.

Убрав мешочек с гильзами, он дождался когда к нему подведут Лену, и направил её к пленным.

Их развязали. Четверо разведчиков – раненые, избитые, в крови, но живые. Один, что постарше, с разбитым лицом, попытался встать, но ноги не держали. Двое других поднялись, хотя их шатало. Четвёртый, самый молодой, сидел на земле, прижимая к груди сломанную руку, и молчал, стиснув зубы.

Им помогли, подвели лошадей. Те, кто мог, сели сами. Кто не мог – заняли места позади товарищей. Бабкинцы отконвоировали их обратно к крепости – четверых раненых и ещё троих языков, захваченных по ходу боя.

Остальные занялись трофеями. Сумки для них взяли заранее, и сейчас, деловито, без спешки, снимали кольчуги, шлема, наручи, поножи. Вырывали из мертвых рук сабли, снимали колчаны, собирали пояса с бляхами.

Сергей знал, для чего это надо. Люди – он надеялся, что вскоре у них народу прибавится, – и всех их надо будет одевать. Каждый наруч, каждый шлем, каждая кольчуга – в копилку их безопасности. Сорок комплектов брони и оружия – не самый плохой размен на эквивалентное количество патронов. Тем более что оружейники обещают вскоре начать перезаряжать. Тогда и вовсе будет красота.

Допрос пленных ничего хорошего не принёс. Степняки не унялись после разгрома. Наоборот – собирались повторить. Степь приходит в движение: остатки хазарских родов и касожские отряды объединяются под началом нового вождя по имени Багатур. И, как следовало из путаных, сбивчивых показаний, действуют они сообща с кем‑то из «белых». Кто это – варяги, римляне или какой‑то князь залётный, – пленники не знали.